Никольский размышлял, командир же поспешил закрепить успех.

– Сколько предлагаешь оставить тут человек? Троих? Четверых?

Особист кивнул неопределённо.

– И какой в этом толк, я спрашиваю? Если нагрянут немцы, то четыре человека их не удержат. Геройскую смерть принять – это да, но удержать – таки нет. Зато наше присутствие они выдадут с потрохами – у противника никаких сомнений не останется, что тут случилось. Другое дело – там, внизу, где эти четыре скрипки могут составить очень недурную партию при исполнении для фрицев похоронного марша. В склеп спустилось семнадцать гадов, это – судя по спальным местам в палатках. Нас же, вместе с тобой и товарищами учеными – девятеро. Так зачем же мы станем распылять и без того малые силы?

– А если, всё же, найдут трупы с ножевыми ранениями? – продолжал спорить особист.

– Хто – немцы? Не найдут – мои оркестранты умеют прятать концы в воду!

Вне всякого сомнения, в отряде царила нервозность. Крыжановский прекрасно понимал её причину: люди испытывают страх перед неизбежной и скорой необходимостью спуска под землю. Понимал потому, что, разве можно забыть собственные чувства, испытанные в Лапландии перед спуском группы Харченко, и позже, в Тибете, когда перед ним самим открылся пугающий зев древней пирамиды? Пусть все они здесь – не робкого десятка, но перед предстоящим делом оторопь возьмёт любого, ведь так устроен человек, что любое подземелье он обязательно отождествляет с могилой. Недаром Фитисов, оговорившись, назвал подземелье склепом...

Фитиль новость Германа о том, что с немцами спустились также четверо тибетских лам, воспринял равнодушно. Только посетовал – мол, жаль, тибетцы не остались на поверхности – одной проблемой уже стало бы меньше. Гораздо больше командира разведчиков воодушевила возможная встреча с немецкой фрау – оказалось, Фитиль ещё до Германа побывал в той палатке, о чём до сей поры помалкивал. Но тут уж не сдержался и дал волю шуткам – одна скабрезнее другой. Само собой, в наибольшей степени на эти шутки реагировал Динэр Никольский, а Фитиль, впрочем, никогда особо не скрывал того обстоятельства, что именно особист служит ему главным объектом для упражнений в остроумии.

Подошёл Артюхов. Губы его тряслись, а слова выходили из глотки с присвистом, как у астматика:

– Немыслимо, византийцы не только построили крепость, но они побывали здесь уже после её взятия Святославом. Замуровали этот вход и наложили печати. Ошибки нет: стратиграфия вполне отчётливая, обмуровка произведена после того, как тут всё было сожжено… Теперь я понимаю, да-а, теперь ясность полная – вот откуда у Святослава та хитрость, что позволила захватить хазар врасплох! Он просто сговорился с Константинополем, и они пришли вместе, при этом каждый преследовал собственную цель. Всё правильно, не зря меня так тянуло сюда все эти годы, нюхом чуял: Саркел – нечто большее, чем просто крепость, и чем считает академическая наука. Теперь я в этом убедился окончательно. Петрона Каматир строил укрепления не для защиты Хазарского царства, а для защиты чего-то, хранящегося здесь, в этом месте. Да-да, мы имеем дело с хранилищем чего-то очень важного, и очень опасного. Там, дальше, у хутора Потайновского был найден очень занятный обелиск. Камень с вырезанным на нём крестом. Византийский камень! Мы считали, что нашли навигационный знак, ведь здесь же проходил Великий Шёлковый путь. Но теперь я знаю, тот камень – к Саркелу. Он указывал на нечто, спрятанное в земле, нечто потаённое. Недаром же у хутора такое название – Потайновский. Похоже, немцы знали, за чем шли, и знали, где копать...

Археолог замолчал ,и паузой моментально воспользовался Фитиль.

– Это шо – всё, что удалось выяснить? – спросил он, насмешливо прищурившись.