Фитисов первым стряхнул оцепенение, и тут же напустился на своих людей:

– Не туда повылуплялись, родненькие! Вы разведка или малохольные? Пока наука работает, всё внимание на входы-выходы!

Разведчики поспешно бросились выполнять распоряжения. Суслин с Семечкой исчезли в том коридоре, из которого они только что пришли, а Иван-Абрам и Нестеров заняли позицию у пролома в стене, ведущего вглубь подземелья.

Герман тоже отвлёкся от могилы. Вспомнив, что костяки и захоронения – специализация не его, а Артюхова, он оставил Михаила Капитоновича наедине с находкой. Сам же пошёл осматривать стены. Начал со входного проёма.

Он провел рукой по идеально ровной кромке камня, затем, вынув свою бритву, попробовал просунуть лезвие в стык между плитами. Ничего не вышло – плиты прилегали плотно, словно их, прежде чем уложить друг на друга, подвергали шлифовке.

«Можно назвать это дверной коробкой, если бы речь шла не о граните, а о дереве. Хотя, судя по гладкой, словно лист бумаги поверхности – для тех, кто выдолбил эту погребальную камеру, гранит был не твёрже дерева.

Луч фонарика скользнул дальше.

«Ага, вот и орнамент!», – Герман, прикрыв глаза, попытался сопоставить рисунки на стене с теми, что он видел некогда внутри чёрной тибетской пирамиды.

«Те совсем не похожи, что немудрено, ведь пирамида находится на другом конце света, следовательно, и культура другая, – продолжал размышлять Герман, ведя рукой по холодному камню. – Да, тот орнамент имел смысловую нагрузку, а здесь её нет... А так ли? Изящные рисунки на стенах египетских храмов долгое время считали просто красивым орнаментом и, если бы не умница Шампольон, так было бы и по сей день. Может, это тоже не просто орнамент? Вот тут что-то знакомое… Нет, не то! Где же, скажите на милость, единый протоязык? Ну, что за кошмарное чувство своего-чужого дома? Будто вернулся домой, а вещи лежат не так, как я их оставлял, определенно не так…».

– Товарищ профессор! – негромко позвал подошедший Никольский. – Там, похоже, это… гхм…

Кивнув, Герман оторвался от стены и направился вслед за младшим лейтенантом.

«Мне бы какую-никакую малость! – почти молился Герман. – Какую-то крохотулечку! Зацепку! Какое-то, хоть самое слабое, соответствие. На еще один Розетский камень не надеюсь, но хоть что-нибудь…»

Отчего-то сильно зачесались ладони. «Неужели к деньгам?» – усмехнулся Крыжановский. А может, к более ценной находке?..

…Никольский остановился рядом с Фитисовым, который светил перед собой на стену и, тыкая в неё пальцем, старательно шевелил губами. Словно недоросль, водя пальцем по строчкам, ночью с фонариком читает утащенный у матери взрослый любовный роман.

– Вы можете прочесть эти ноты? – спросил хмуро Фитиль.

Герман схватил командирскую руку, сжимавшую фонарик, и стал водить его лучом по стене.

– Ну, каково ваше впечатление, товарищ профессор? Древние люди знали ноты, или мне только так кажется?

Герман не ответил, увлёкшись письменами: он забыл обо всём на свете.

– Понятно, – покорно вздохнул Фитиль, не делая попыток высвободить руку и фонарик.

– Что вам понятно? – ни мыслью, ни взглядом не отвлекаясь от своего занятия, спросил Герман.

– Что мне таки кажется. А ещё, что надо проявить щепетильность, и не отвлекать вас, когда вы заняты, – Фитиль осторожно отнял руку.

Из могилы вылез Артюхов. Учёный находился в столь возбуждённом состоянии, что соображения щепетильности просто не могли прийти ему в голову. Мельком глянув на рельефный рисунок, занимавший всё внимание Крыжановского, он возвестил:

– Кости выглядят так, словно их нашли в другом месте, а потом по одной перенесли в захоронение и собрали, будто детский конструктор.