Капустин метнул на него подозрительный взгляд, но тут же сообразив, что текст листовок предназначен для врага и, следовательно, не составляет военной тайны (как, впрочем, и конструкция снарядов), протянул небольшой листок бумаги.

– Вот образец. Составлено так, чтобы каждому гитлеровцу до самого сердца доходило, до самой его поганой печёнки! Товарищ Хрущёв лично сочинил, а я перевёл.

На листке по-немецки значилось: «Солдаты и офицеры Вермахта! Многие тысячи ваших товарищей уже полегли на подступах к Сталинграду. Теперь оставшимся в живых пора узнать: Сталинград – ваша могила! Здесь вы все умрёте! Единственный способ остаться в живых – сложить оружие. Всем сдавшимся в плен Советское командование гарантирует жизнь. Сдавайтесь – или умрёте! Сталинград – ваша могила!»

Внизу под текстом был оттиснут чёрный могильный крест.

Герман поднял глаза от текста, следивший за ним политрук спросил:

– Что скажете, товарищ…э-э?...

– Профессор! – быстро подсказал Никольский.

– Товарищ профессор, – согласился Капустин.

«Неизвестно как для сердца и печёнки, но для задницы эти снаряды точно представляют немалую опасность, по крайней мере, моей заднице синяк обеспечен», – подумал Герман, вслух же сказал:

– Написано с душой, этого не отнимешь! Но, насколько я знаю немцев, они нипочём не станут прислушиваться к Советскому командованию, ведь это для них командование противника. По мне, так уместнее бы в листовке напомнить слова весьма почитаемого в Германии деятеля – канцлера Бисмарка. Те слова, какими он предостерегал против войны с Россией… Точно не помню, но в общих чертах могу подсказать…

– Я помню, – взяв у Германа листовку, глухо отозвался Артюхов. – «Превентивная война против России – самоубийство из-за страха смерти».

– Почти то же самое, что в листовке…, – почесал затылок политрук.

– Смысл один и тот же, но подпись другая, – сварливо напомнил Артюхов. Выглядел археолог ужасно. Похоже, давешний воздушный бой и нынешняя близость к линии фронта пагубно повлияли на него, лишив крепости духа и стократ усилив свойственный каждому страх смерти.

«Поди ж ты, в Москве петушился, сабелькой помахивал и залпы зениток его не пугали, а тут взял и раскис! – с горечью подумал Герман. – Эх, взять бы их на пару с Каранихи, да отправить назад. Стоп, почему на пару? А меня, что ли, не нужно отправить? Ведь сам тоже сейчас боюсь до колик. А Никольского с Капустиным не надо? А красавицу Розу? А всех тех, кто сейчас там, в Сталинграде, бьётся с врагом? Решено, хватит терзать себя жалостью! На войне как на войне, жизнь и смерть – понятия второстепенные. Думать же надо о вещах первостепенных».

Между тем, гром канонады с каждой минутой нарастал. Вдруг в её монотонность влился отдалённый прерывистый вой, будто черти в аду при помощи азбуки Морзе решили передать депешу людям.

– Что это? – встревожено, спросил Артюхов.

– А-а, так вы впервые на передовой! – определил Капустин. – То-то вид у вас, смотрю, бледный. Но не пугайтесь, дорогой товарищ, это наши «катюши» фрица долбят. Реактивные миномёты такие. Хар-рошая штука, вот только фрицу чевой-то не нравится!

Вася весело рассмеялся, а уличённый в малодушии Артюхов поспешил напустить на себя нарочито бравый вид, для чего расправил плечи и выпятил грудь. Бравости профессору хватило ненадолго, аккурат до следующего артиллерийского выстрела.

Перевалив через холм, бронемашина въехала в большой населённый пункт. Там, на тесных улочках, Герману стала понятна важность задания девушки-регулировщицы и её товарок. Воинские строи и техника двигались с нескольких направлений на запад, навстречу же им направлялось множество беженцев со скарбом, и гнали большие массы скота.