– А-а, так вот вы какой, Лыжник? – приязненно улыбнулся Градов, протягивая руку.

И Герман от души пожал её, нещадно давя израненные костяшки. Майор скривился от боли, но враждебного умысла в действиях прибывшего не распознал, даром, что контрразведчик.

– Поинтересуюсь, а что за враги – эти, арестованные? – спросил Крыжановский.

– А-а, это, в общем-то, не враги, а просто политически близорукие идиоты, – пренебрежительно скривился Градов. – Пригнали совсем ещё сопливых, со школы. Ни хера не умеют, сено-солома, оружие – и то в диковинку. Ну, их не сразу, чтоб в бой – решили подучить слегонца. Недельку всего. И что же? Пошёл средь этой зелени нездоровый разговор… Мол, в бой их нарочно не пускают, чтобы малыми силами на том берегу фашиста сдержать, а потом, когда тот выдохнется, пустить вперёд свежий резерв – чисто добить гада.

– Сволочи! – процедил Никольский. – Расстрелять за такое мало!

– Да, и не говори, – согласился Градов. – Хорошо, осведомители вовремя доложили, а то б эти говоруны понесли гнилой слушок на передовую. Вот уродство бы вышло, когда б там бойцы, что крови своей не жалеют и жизни, эту хрень услыхали… До массовой паники дело могло дойти! Ну, ничего, мы за утро всех, кто болтал, и кто той болтовне внимал, выявили и вот теперь я их вразумляю, не покладая рук. Ну, а как закончу, пускай уж политсостав прорабатывает, на пару с комсомольскими активистами.

Крыжановский сообразил, что Градов всё разжёвывает лично для него – Никольскому дополнительные разъяснения – без надобности. И стало Герману стыдно за то рукопожатие, ибо его снова посетила усвоенная в самолёте истина: на войне – как на войне. Логика здесь другая, чуждая человеку мирному, зато жизненно необходимая военному.

Градов так спешил вернуться к работе, что лишь коротко (пока курил папиросу) проинформировал визитёров об обстановке на фронте, после чего быстро их выпроводил. Собственно, большего от него ожидать и не следовало.

Со слов майора выходило, что по всему городу ведутся уличные бои. Танки и другая тяжёлая техника применяется мало, на узких улицах от неё нет проку – всё решает царица полей – пехота. Русские и германцы ежедневно сходятся друг с другом врукопашную; и те, и другие широко задействуют снайперов. Линии фронта как таковой не существует – во многих зданиях разные этажи зачастую занимают противоборствующие стороны. Характерно, что вся эта неразбериха весьма способствует действиям малых разведгрупп, подобных той, на соединение с которой направляется группа Крыжановского.

Из хутора выехали на телеге. Транспорт не ахти какой, зато возница попался знающий – глуховатый и угрюмый дедушка. Не вступая в разговоры, какими-то болотистыми балками и чахлыми лесополосами, старик весьма споро доставил их на волжский берег к Краснослободской переправе.

Там Никольский немедленно отправился договариваться о переброске их группы в Сталинград, а остальные пока сгрудились у пристани, где царила невообразимая суета. Герман ни на что внимания не обращал, курил папиросы одну за другой, в немом ужасе созерцая, как над противоположным берегом реки поднимаются чёрные дымы. В небе дымы соединялись, образуя гигантский чёрный крест. Казалось, крест этот – не результат причудливой игры ветров, а творение Высших сил. Грохот разрывов на время затих, породив воистину зловещую тишину. Крыжановский вздрогнул, когда рядом неожиданно шумно вздохнул Артюхов.

– Всё правильно, если этому кресту добавить ещё одну перекладину, стало бы точь-в-точь как в той политотдельской листовке у Капустина… «Сталинград – ваша могила», – невесело усмехнулся археолог. Искоса взглянув на Крыжановского, он добавил сварливо: – Что уставился? Думаешь, я трушу? Да, мне действительно страшно! Но это не из-за трусости, а оттого, что не понаслышке знаю, какая она стерва, война… Хорошо твоему индусу… Ничего не понимает, смотрит, как корова, а-а чего уж там…

Не договорив, Артюхов раздражённо махнул рукой.