Веки Гостомысла тяжелеют, и он погружается в тошнотворную круговерть, в ушах стоит грохот – такое чувство, будто с сильного похмелья в кузницу забрёл. Когда же он открывает глаза, то нет уже ни хазар, ни варягов, ни киевлян. В окружении щитоносцев-телохранителей мимо шествует Врана Каматир. Лицо ромея бесстрашно и безмятежно, будто разверзнувшаяся вокруг огненная бездна – не его рук дело.

И вновь проваливается в забытье воевода, а когда приходит в себя, то видит рядом Святослава. Князь стоит, уперев руки в боки, и ухмыляется:

– Ты, буй-тур добрый молодец, чего разлёгся?!

– По голове крепко приложили, княже, в себя прийти не могу, – с трудом выдавил Гостомысл.

– А почто? – изумился князь. – Голова мягкая стала или ты перед боем перепутал добрый шелом с деревянной кадушкой, и её надел? Мы тут уже за стол сели, победу праздновать и по павшим товарищам тризну справлять, глядь, а Гостомысла-то и нету! Спрашиваю: где он – убит или язвен? А в ответ: спит с устатку, храпит на всю округу! Так чего, допытываюсь, не разбудили? Зело грозен, говорят, наш воевода спросонья. Хорошо, решил я, отправлюсь-ка сам разбужу. Пошёл на храп, и вот я, твой князь, перед тобой. Ужель не уважишь?

Кряхтя и постанывая, воевода поднялся. Каждое движение отозвалось в голове нестерпимой болью.

– Пойдём, а то в горле пересохло! – подначил Святослав.

И Гостомысл побрёл за князем, качаясь из стороны в сторону. Пожар стихал. Огонь уничтожил южную часть крепости, где находилась белая башня, в остальных же местах, большинство построек уцелело.

Стол был накрыт в богатом купеческом доме. Хозяин, видимо, большой любитель пиршеств, выстроил себе гигантский зал для застолий, все старшие русские дружинники в нём поместились, а это, как-никак, три сотни человек. Сам купец тоже присутствовал здесь – повезло человеку: и сам с семейством жив остался, и кров его уцелел.

Гости выпили и за победу, и за павших, и за погибель врагов. И яств отведали вволю.

От зелена вина в голове у Гостомысла немного прояснилось, и начал он выяснять, что же происходило, пока он отдыхал от ратных трудов. Оказывается, впавшие в ярь побратимы вломились в одну из угловых башен и перебили всех, кто там находился. Изрубленные и искалеченные тела сыпались вниз, словно перезревшие шишки с сосны, когда медведь чешет об ствол блохастый бок. Оставшиеся защитники крепости, увидав участь товарищей, пришли в такое уныние, что сразу же сдались, а кто не видел, тем повезло меньше – почти всех перебили русы с варягами. Десятку-другому удалось удрать.

– А что же бек? – спросил Гостомысл.

Тут уж сам князь ответил:

– Сгорел сей вражина. Врана его нашёл. По всему выходит, бек, как нас завидел, так за «когтями» в башню кинулся. Там его «греческим огнём» и накрыло.

– А «когти»? – поинтересовался Путша. – Вот бы взглянуть на диковину…

Глаза князя на миг вспыхнули и сразу же погасли.

– То не наше дело, а ромейское, – сказал он угрюмо и замолчал. Дальше сидел, нахохлившись словно сыч – думал о своём и пил вино. Через некоторое время пихнул Гостомысла локтем:

– Душно тут, айда, прогуляемся…

Вышли наружу. Оказалось, что не за свежим воздухом князь позвал воеводу – за другой надобностью. Немного пошатываясь спьяну, Святослав двинулся туда, где простиралось учинённое ромейскими снарядами пепелище. Обугленные остовы домов напоминали гнилые зубы во рту у юродивого; почерневшие туши скота лежали вперемешку с людскими трупами. Воняло так, что Гостомысла, в чьей голове по-прежнему неустанно стучали молотки похмельной кузницы, вырвало.