В том же квартале, где находился “Монпарнас”, друзья и наткнулись на магазин “Пэтпонг Букс”. Пока Майкл стоял перед полкой с произведениями Андерхилла, Конор изучал журналы. Пул спросил дежурного продавца, а затем администратора, доводилось ли им когда-нибудь видеть Тима Андерхилла собственной персоной, но ни тот, ни другой даже не знали этого имени. Пул купил “Расколотый надвое” в жесткой обложке, с которой подходил к продавцу, чтобы справиться об Андерхилле, и друзья вышли на улицу.

 – Черт, а ведь я и сам подписал одну из карточек “Коко”, – сказал Конор, когда они сидели за пивом в баре “Миссисипи Квин”.

 – Я тоже, – сказал Пул. – Ты когда?

 Он никогда и не думал, что только один человек в отряде отрезал уши и подписывал полковые карты, но сейчас признание Конора вызвало у него смешанное чувство удивления и удовлетворения.

 – После дня рождения Хо Ши Мина. На другой день. Помнишь, мы тогда совершали вылазку вместе со вторым взводом, как и в сам день рождения? Только в этот раз нарвались на мины. И один из танков подорвался на осколочной мине. Помнишь, как мы ползли плечом к плечу, боясь нарваться на еще одну мину? А после этого Андерхилл снял в кустах их часового, и мы накрыли всех остальных?

 – Помню, – сказал Майкл.

 Перед глазами стояли темные тени вьетнамских солдат, как призраки скользящие вдоль дороги. Это были не мальчишки – им было лет по тридцать-сорок. Они служили в армии пожизненно. И Майклу очень хотелось убивать их.

 – А когда все закончилось, – продолжал Конор, – я вернулся и обработал часового.

 Низенькая девушка в черном кожаном лифчике и коротенькой кожаной юбочке уселась на табурет у стойки рядом с Конором и облокотилась о бар, зазывающе улыбаясь и стараясь привлечь к себе внимание.

 – То есть я отрезал ему уши. Это не легко было сделать. Я отхватил только верхнюю часть, это и на ухо-то не было похоже. Я как будто бы не понимал, что делаю, как будто вовсе не был собой в тот момент. Я пилил, пилил и пилил, пока ухо не осталось наконец у меня в руках, а голова не шлепнулась в грязь. Тогда пришлось перевернуть его и начать все с начала.

 Девушка, которая прослушала весь разговор, встала, прошла через бар и стала что-то шептать на ухо другой местной девице.

 – И что ты сделал с этими ушами?

 – Закинул подальше в лес. Я не извращенец.

 – Да, – согласился Пул. – Надо действительно быть извращенцем, чтобы держать такую гадость у себя.

 – Хорошо сказано, – отозвался Конор.

 3

 Телефон, издававший перед этим какие-то странные жужжащие звуки, затих, затем вновь включился. Конор Линклейтер оторвался от журнала с голыми девицами, купленного в “Пэтпонге”, и спросил Майкла:

 – А ты когда?

 – Что когда?

 – Подписал карту.

 – Примерно через месяц после того, как объявили о том, что будет трибунал. После вылазки в Долину А-Шу.

 – В конце сентября, – сказал Конор. – Я хорошо помню этого парня. Я тогда собирал трупы.

 – Да, точно.

 – В тоннеле, где хранились запасы риса.

 – Именно этот.

 – Старина Мики! Ну ты даешь!

 – Не знаю, как я мог это сделать. Мне до сих пор все это снится в ночных кошмарах.

 Сквозь шуршание телефона пробился наконец голос телефонистки, сообщившей, что Майкла соединяют.