Он сознавал, что валары давно отстранились от жизни Средиземья. Сначала они были юными и творили для Илуватара. Затем они повзрослели – ведь боги тоже взрослеют – и стали творить для себя. Они создали Валинор с его красотами и уединились в нем, отдалившись от созданного ими мира. Они расстарались для своего жилища, обеспечив его целебными травами, прекрасными цветами, лакомыми плодами и диковинными животными, которых не было больше нигде на Арде.

Когда им захотелось общения и поклонения, они призвали к себе эльфов – и покорные ваниары явились к ним, чтобы восхищаться ими. Теперь валары были полностью удовлетворены своим бытием и редко оглядывались на остальной мир, видимо, считая свою работу в нем завершенной.

Откуда в них появилась эта самоуспокоенность? Может, оттого, что, трудясь над Ардой, они воплощали в бытие не свою, а чужую волю? Но если подобные мысли и приходили в голову Олорину, он признавал господство валаров. Пусть этот мир задумали не они, а Эру, Единый – тот, конечно, не мог справиться с такой работой в одиночку. Боги‑создатели, боги‑помощники были необходимы, они были залогом благополучия Арды, спасительной рукой помощи, за которую можно было ухватиться в случае бедствия.

К тому же валары не мешали Олорину творить – потихоньку, полегоньку, не производя слишком быстрых, бросающихся в глаза изменений на Арде. То тут, тот там возникало новое поселение, уходили хищные звери и прятались зловещие творения Мелькора, пролегали дороги, вызревали поля и закипала жизнь. И для этого не требовалось особых чудес – просто вовремя брошенная подсказка, предупреждение или совет. Олорин выучился творить другими средствами, принимаемыми беглым взглядом небожителей за естественные изменения мира.

А старшие боги были так равнодушны к созданному ими миру, что даже такая вольность, как сотворение шерстоногого народца из большой колонии кроликов, прошла для них незамеченной. Олорин и за это ценил валаров – пока они глядели на Арду сквозь пальцы, хозяйничал здесь он. И он любил этот мир наравне с Эру, потому что был его ежедневным, незаметным, кропотливым творцом.

Сейчас этот творец, выглядевший почти так же, как и одно из живущих на Арде творений – в сером балахоне и помятой синей шляпе, с посохом в руке, который легко можно было принять за дорожный – вышагивал по лесной дороге, подделываясь и подстраиваясь под жизнь обычных обитателей Средиземья. Так он лучше понимал их и – что скрывать – получал гораздо больше удовольствия от такого бытия, чем в подлинном облике могущественного истари.

Дорога была еще торной, но на ней появился налет заброшенности – она вела в Ост‑ин‑Эдил и к воротам Казад‑Дума. Каждый раз, когда маг задумывался об этом, на его лице проступала печаль. Случившееся противоречило его заботам об устройстве Арды и перечеркивало многовековой труд ее обитателей, да и его собственный тоже. Запущенная дорога напоминала ему, что честолюбивый майар грубо вмешался в ход событий, стремясь подгрести под себя как можно больше и не подумав при этом, что он даст захваченной земле за право властвовать на ней.

Затем вдоль дороги стали появляться селения атани, и маг повеселел. Он охотно ночевал на их постоялых дворах, поедал их непритязательную пищу и развлечения ради торговался за каждый медяк. Что он ел в пути и как он коротал промозглые осенние ночи под открытым небом, не видел никто, но с ним не было ни теплого походного одеяла, ни дорожной котомки с едой.

На полпути его застала зима, накрыв лесную дорогу ровным слоем белого снега. В это время года путников было мало, поэтому маг двое суток шел по девственному белому покрову, пока не наткнулся на следы.

Здесь прошел целый отряд, вышедший на дорогу с севера и направлявшийся на запад. По размеру и форме обуви – тупому квадратному носку, по которому почти невозможно было отличить правую ногу от левой – следы были оркскими.