Портвейн оказался превосходным. Нежный и бархатистый напиток постепенно превращал ночной разговор, как, впрочем, и саму ночь в сказочное действо, где на авансцене разыгрывались самые смелые взаимные ласки.

На чудесном чердаке, так показалось счастливой Дайане, от стен и от пола исходила странная мелодия, названия которой молодая женщина не знала, но всю жизнь страстно мечтала услышать. Кроме того, из окна нижнего этажа вдруг послышались звуки аккордеона, пианино и скрипки…

Мелодия танго и замечательная мелодия ночи, рожденная необыкновенной комнатой, сплелись и заставили слегка покачиваться потолочную балку в два обхвата с повешенным на крюк фонарем. Старинная кровать то вздымалась, то падала в бездну, словно палуба корабля, штормующего в открытом море.

Никогда еще Дайана так страстно не целовала Зигфрида, не обнимала так жадно. И никогда еще он не говорил ей так много нежных слов. Язык островных аборигенов мешался в его речи с английским, французским, немецким… Зигфрид куда-то звал ее, что-то обещал… Но сквозь ласки и поцелуи одна мысль неотступно все же присутствовала в ее сознании: зачем он так щедр сегодня, разве они в последний раз любят друг друга? Но очередная волна нежности скрывала на время эту пугающую мысль. Боже, он само совершенство! – думала тогда Дайана. Он мой! Люблю его бесконечно!

Зигфрид стоял у окна, того самого, на подоконнике которого лежала загадочная раковина. До чего же он красив, мой любимый! – подумала она. Он античный герой! Нет, он настоящий Морской Бог!

Его рука лежала на раковине, и он еле заметно гладил ее серо-голубые выступы, шероховатости.

– Милый, ты решил променять меня на это комнатное украшение? – еле слышно спросила Дайана. – Разве холодная раковина лучше, чем я?

Зигфрид усмехнулся и нырнул к ней под одеяло.

Его требовательные, ласковые руки обвили ее, нежные губы начали медленно, проникновенно прикасаться к ее запястьям, плечам, шее…

– Дайана, девочка, я все-таки – дитя океана. Не забывай об этом, хорошо? Знаешь, там, в глубинах, такой мир красоты, о котором люди имеют весьма смутное представление. Хочешь, я расскажу тебе об этой раковине?

– Она – живая… – прошептала Дайана, тая от его ласк. – Когда ты рядом, все вокруг живое, все имеет смысл, все так удивительно и прекрасно…

За это признание он наградил ее долгим нежным поцелуем, от которого закружилась голова. Молодая женщина вся подалась навстречу возлюбленному, открылась, впустила в себя страсть Зигфрида.

До чего замечательно было любить, до чего сладко чувствовать, как ответная любовь мужчины заполняет ее всю, до края, до самой макушки, словно вода, льющаяся в вазу…

Когда они насытились друг другом, Дайана тихо попросила:

– Расскажи мне об этой раковине, что осталась на подоконнике. Ты же хотел этого. Теперь я тебя слушаю…

И вот в светлеющем воздухе комнаты зазвучал рассказ Зигфрида.

– У этой раковины очень красивое имя – Харония нодифера… Ты, наверное, слышала древнегреческий миф о Пане – козлоподобном Боге, покровителе пастухов и всей природы, играющем на свирели?

– Да, слышала, – проговорила Дайана. – Пан всегда мне казался жалким и смешным, и, между прочим, это был сын козы Амалтеи, вскормившей самого Зевса. Так что Зевс и Пан – молочные братья.

– Умница, – нежно похвалил он. – Мне нравится с тобой разговаривать.

– И мне с тобой тоже. Но ведь так и должно быть между нами, милый! Когда люди находят друг друга, они еще и не могут наговориться… – сказала Дайана, ласково обнимая раскинувшегося рядом в постели Зигфрида.