Александр обрадовался, когда увидел, что по улице навстречу ему идет строгая, иконописного вида старуха в темном платке. Наверное, живет здесь со времен царя Гороха, всех знает… Александр поправил зачем-то лямку потертого походного мешка за спиной и решительно направился к ней:

— Здравствуйте!

— И тебе не хворать.

Старуха бросила на него быстрый, оценивающий взгляд. Видать, нечасто здесь оказывается новый, незнакомый никому человек.

— Как бы мне пройти на улицу Новую?

— Эх, милок! Это она раньше была Новая, а теперь — имени Коминтерна. Прямо на ней и стоишь. А кого тебе надоть-то?

— Ташкову, Анну Филимоновну.

— И что тебе надо от нее?

— Да так, ничего… Письмо вот передать от сына.

Она снова посмотрела на него искоса, будто ожидая подвоха, подумала немного, пожевала иссохшими губами, потом, словно приняв важное решение, переложила кошелку в другую руку и сказала:

— Ладно, пойдем. Провожу.

Александр покорно пошел за ней по узкой улице, заросшей мягкой травой, между почерневших и покосившихся заборов. Идти пришлось минут двадцать, солнце припекало, и он почувствовал, что страшно устал. Хотелось присесть хоть ненадолго, спрятаться в тени, вытянуть усталые ноги и хоть немного отдохнуть.

Когда за поворотом показался домик в три окошка с резными наличниками, выкрашенный веселенькой голубой краской, окруженный кустами сирени и аккуратными грядками, Александр чуть замедлил шаг. Странное, абсурдное чувство охватило его — показалось на миг, что теперь он и вправду дома…

Среди буйной и свежей весенней зелени он не сразу разглядел фигуру женщины, склонившейся над цветочными грядками. Он видел только спину, обтянутую выцветшим ситцевым платьем, да склоненную голову, повязанную белой косынкой. Показалось почему-то, что женщина еще молодая, и Александр подивился про себя — Федькиной матушке должно быть никак не меньше пятидесяти!

Его провожатая привычным жестом отодвинула щеколду и открыла калитку. Во дворе отчаянным лаем залилась собака.

— Цыц ты, Полкан! Видишь — свои! — прикрикнула она. — А ты входи, чего стал-то?

Александр вошел и остановился у калитки, а старуха проворно засеменила по дорожке.

— Нюра! — крикнула она. — К тебе тут человек!

— Что за человек такой? — Женщина обернулась, прикрывая ладонью глаза от солнца.

— Кто ж его знает… — Старуха пожала плечами и, понизив голос, добавила: — Кажись, тюремщик какой-то.

Ее собеседница охнула, всплеснула руками и решительным шагом направилась к нему.

— С Феденькой… что?

Голос ее чуть дрожал, но глубокие, светлые и прозрачные глаза смотрели ему в лицо требовательно и строго. Только сейчас Александр увидел, что она давно уже немолода, пожалуй, ровесница той, первой. Сетка морщин у глаз, скорбные губы и прядь волос, что выбилась из-под косынки над высоким лбом, совсем седая…

Александр смутился почему-то:

— Да нет, ничего… Ничего с ним не случилось, не волнуйтесь!

Он принялся лихорадочно рыться в карманах, отыскивая письмо.

— Просил вам поклон передать и вот это еще…

Она отерла руки о фартук и взяла письмо — осторожно, будто боялась обжечься. Пока женщина читала, хмуря лоб и чуть шевеля губами, Александр стоял рядом, с наслаждением вдыхая запах теплой весенней земли, нежный аромат свежей зелени, и думал о том, что вот этот маленький мирок, с морковкой на грядке и тюльпанами в палисаднике, выглядит словно оазис спокойной жизни среди бури, что разразилась над Россией, прокатилась по необъятным ее просторам, сметая все на своем пути, а вот этот покосившийся домик, сад, цветы стоят себе, будто ничего не случилось…

Неужели и вправду маленький мир может оказаться крепче большого? Царства будут строиться и разрушаться, тираны, гении, пророки и негодяи ниспровергают вечные ценности и возводят новые, неведомые прежде, а кто-то так и продолжает выращивать помидоры, и зеленые ростки по весне так же доверчиво и властно тянутся к свету — через землю, через асфальт, через камень…

Александр почувствовал, что в голове у него мутится.