А меня одолевали сомнения. Как бы ни тосковал я о Конни, но могу ли я нарушать привычное для нее течение жизни, заставить ее стать подругой изгоя, беглого преступника? Иногда, в минуты уныния, появлялась и другая мысль — а вдруг у нее кто-то появился? Ведь не может такая женщина оставаться одна! Тем более теперь, когда официально Александр Сабуров считается покойником… Что, если Конни забыла меня? Ведь три года почти прошло, как мы не виделись. Да, конечно, она писала письма, слала посылки, последнее, может быть, от себя отрывая, но что, если делала это просто из жалости?

И наконец — как дать ей знать о себе? Просто написать — страшно. В лагере шептались, что все письма на воле вскрывают и читают. Может быть, это правда, а может — нет, но рисковать не хотелось. Не одну ночь я проворочался с боку на бок, одолеваемый такими мыслями, и, наконец, придумал…»

Ранним утром, пока еще солнце не печет слишком сильно и в воздухе так чудесно пахнет свежестью, Анна Филимоновна шла на рынок. Яички надо взять, творогу, сырники испечь вечером — Сидор Степаныч их любит… Хотя странный квартирант и мог быть ее сыном по возрасту, старушка теперь неизменно именовала его по имени-отчеству. Как же, учитель! Иначе нельзя.

За последние две недели, с тех пор, как он поселился в ее доме, она почувствовала себя какой-то обновленной и даже помолодевшей. Теперь, когда есть для кого готовить обед и ужин, есть с кем поговорить вечером у самовара за чаем, жизнь ее как будто обрела новый смысл.

Значит, яйца, творог, молоко… И еще на почту, на почту зайти непременно! Сегодня, уходя в школу, Сидор Степаныч протянул ей письмо.

— Анна Филимоновна! Не сочтите за труд — отправьте, пожалуйста! Я бы и сам, но у меня экзамены сейчас, боюсь, не успею. И непременно заказным. Я вам тут и адрес написал.

Она сразу заметила, что адрес московский. А еще — женское имя…

— Жене написал наконец-то? — лукаво прищурилась она. — И года не прошло, как собрался!

Он ничего не ответил, но по тому, как опустил глаза, Анна Филимоновна сразу поняла, что так и есть.

Так что подождет рынок-то. Почта откроется не раньше, чем через час, но ничего. Письмо-то важное, вон аж руки тряслись у человека. Надо отправить прямо сейчас, может, дойдет скорее…

Анна Филимоновна решительно свернула на тихую тенистую улочку и зашагала к приземистому зданию.

В жаркий июньский день, когда в городе даже асфальт плавится и в воздухе висит разогретое марево, хорошо отправиться куда-нибудь за город, на реку в Химки, искупаться и позагорать на пляже или просто побродить по лесу…

Но Конни осталась дома. Вот уже который день она словно ждала чего-то — истово, как верующий в храме ждет явления чуда. Она почти перестала выходить из своей комнаты… Тем более что идти каждый день стало некуда. Две недели назад в Комдреве случилось сокращение штатов, и Конни осталась без работы. Умом она прекрасно понимала, что надо что-то делать — регистрироваться на бирже труда, обходить старых знакомых, искать новую службу, но почему-то не делала этого. Окружающий мир, люди, уличный шум стали ужасно раздражать ее. Зачем-то она взялась разбирать старые вещи — перешивать, перекраивать, словно не было сейчас дела важнее этого, и целыми днями сидела за швейной машинкой.

Только сегодня к ней заходила Валя — бывшая сослуживица по Комдреву, тоже машинистка. Она словно бы чувствовала себя виноватой немного за то, что Конни сократили, а она остается на работе, и считала своим долгом поддержать ее.

У Вали — румянец в полщеки, русые волосы, крепкая крестьянская стать и совсем несложные требования к жизни. Выйти замуж, прикрепиться к хорошему распределителю, занять место старшего делопроизводителя на службе вместо этой мымры Качановой — вот, пожалуй, и все.