Лошади в изукрашенной сбруе, покрытые узорными чепраками, цокали копытами по булыжникам мостовой. Только они, кажется, и замечали мое присутствие — фыркали и пятились назад.

Видел я и людей. Женщины в длинных расшитых платьях с лицами, чуть прикрытыми нежно-золотистой вуалью, в высоких головных уборах, увешанные золотыми украшениями, проходили плавной походкой, и все они казались мне прекрасными. Мужчины по большей части были высоки ростом и крепки, широкоплечи. Почти все ходили вооруженными — с луками и колчанами за спиной, с длинными ножами, привешенными к поясу, и боевыми топориками — небольшими, но очень острыми. Грозно выглядело их оружие, но лица — округлые, бородатые, с большими мягкими носами картошкой — до странности напоминали лица тульских и калужских мужиков. Словно деревенские знакомцы мои вдруг нацепили на себя диковинные одежды, распрямили спины, согнутые годами рабства и тяжелого труда, и уже не исподлобья, а взглядом гордым и зорким смотрят на мир.

Я видел их, но они не замечали меня. Я ходил среди них, неузнанный и невидимый, каждый раз открывая что-то новое…»

Хмурым осенним вечером Саша сидел «у себя» — в антресолях маленького, но уютного особнячка на Пречистенке, где семья его жила всю зиму. В доме — тишина, все давно уснули, даже сестрички Катя и Оля нашушукались, нахихикались всласть, обменялись всеми секретами и затихли в своей комнате — одной на двоих. Никак не соглашаются жить порознь, хотя и предлагал папенька каждой устроить собственную комнату по своему вкусу… В гимназии Потоцкой, где они учатся теперь, их отличают только по цвету ленточек в косах (у Оли — красная, у Кати — голубая), и сестренки обожают разыгрывать подруг и учителей, пользуясь своим сходством.

Унылый холодный дождь монотонно стучит по крыше, и лампа с синим стеклянным абажуром освещает письменный стол. Стенные часы показывают половину двенадцатого, хочется спать, и от зевоты сводит скулы, но нельзя — к завтраму задан длиннейший латинский перевод из «Истории» Геродота. Непонятно, зачем вообще следует изучать мертвый язык, на котором давным-давно уже никто не говорит, но латинист Самарин — Сашин классный наставник, желчный и придирчивый, в форменном сюртуке с обвислыми плечами и неизменных синих очках — никогда не упустит случая вкатить нерадивому школяру единицу.

Перо скрипит, и слова ложатся на бумагу — привычно, механически, почти без участия разума. По латыни Саша — первый ученик в классе, иностранные языки вообще даются ему легко. Мысли его блуждают далеко отсюда. Золотой город стал занимать так много места, что другая жизнь — обыденная, представляется ему серой и скучной, словно запыленная театральная декорация.

«Что же до скифских обычаев, то они таковы. Скифы почитают только следующих богов. Прежде всего — Гестию, затем Зевса и Гею (Гея у них считается супругой Зевса); после них — Аполлона и Афродиту Небесную, Геракла и Ареса. Этих богов признают все скифы, а так называемые царские скифы приносят жертвы еще и Посейдону. На скифском языке Гестия называется Табити, Зевс (и, по-моему, совершенно правильно) — Папей, Гея — Апи, Аполлон — Гойтосир, Афродита Небесная — Аргимпаса, Посейдон — Фагимасад. У скифов не в обычае воздвигать кумиры, алтари и храмы богам, кроме Ареса.

Гею же они почитают в облике Апи, которую изображают в виде полуженщины-полузмеи и поклоняются ей в особых „пещерных“ храмах…»

Дойдя до этого места, Саша вздрогнул всем телом, словно внезапно пробудившись от сна. Расслабленное, полудремотное состояние как рукой сняло. Он вскочил с места, с грохотом отодвинув стул, и принялся прохаживаться взад-вперед по комнате, заложив руки за спину. На ходу почему-то лучше думалось… Точно так же делал и папенька, если волновался или напряженно работал над чем-то важным, но сейчас Саша не отдавал себе в этом отчета.