Ященко, по обыкновению, уехал на станцию за почтой. Как ни взволновала его неожиданная находка, но привычке своей он изменить так и не смог. Только теперь Саша понял, что добрейший приват-доцент отправляется на станцию каждый день отнюдь не ради того, чтобы развернуть свежую газету и прочитать что-нибудь о франко-русских симпатиях или о злодейском убийстве вдовы Чекмаревой, повергшем в ужас все купеческое Замоскворечье. Вовсе не желание узнавать незамедлительно обо всем, что происходит в мире, руководило им, но страсть совсем иного свойства…

Ященко ждал письма от какой-то особы женского пола. Саша сам видел, как из его сумки-планшета выпала фотографическая карточка юной барышни с гладко зачесанными назад русыми волосами и строгим, неулыбающимся лицом, видел, как быстро и бережно подобрал он снимок, поспешно спрятал его обратно, да еще по сторонам оглянулся — не заметил ли кто?

Но, как говорится, шила в мешке не утаишь… Все в экспедиции уже знали, что предмет воздыханий пожилого приват-доцента (Ященко едва ли перевалило за сорок, но им он казался почти стариком) зовут Лидочкой Львовой, что она — молодая поэтесса, выпустила маленький томик стихов с трогательным названием «Вечерняя грусть», что она капризна и непостоянна… Приват-доцент уже трижды делал ей предложение, определенного ответа так и не получил, но и надежды не утратил. Вот и сейчас отправился на станцию в ожидании того, единственного и долгожданного письма.

В лагере царило радостное оживление. Шутка ли сказать — настоящее открытие! Это вам не бусина какая-нибудь, не бляшка, даже не одиночное захоронение. Возможно, очень скоро откроется совсем новый, иной взгляд на всю скифскую культуру, и сама экспедиция войдет в анналы истории… И это только начало! Раскопки у деревни Щедровской сулили еще много удивительных находок.

Молодежь, купив у местных татар корзину мелких, но сладких абрикосов, отправилась в лагерь — отметить событие. У хохла Михаленки нашлась бутылочка заветной, еще из дому привезенной горилки, и пирушка обещала быть веселой. Звали с собой и Сашу, но ему в тот день идти с товарищами почему-то совсем не хотелось. Словно какая-то сила мощно и властно притягивала его к раскопу, устремляя все чувства и мысли туда, в давно прошедшие века, прочь от дня сегодняшнего… И он остался, чтобы поработать еще немного.

Ему казалось, что лица давно умершего скифского царя и его сына-наследника хранят какую-то тайну, скрытую за мраморной плитой. Он снова и снова проводил по ее поверхности мягкой кисточкой, очищая от мельчайших частиц земли и песка, будто стремился разглядеть там что-то.

Конни стояла чуть поодаль, внимательно наблюдая за ним. Ветер трепал легкий белый шарф, что она накинула на голову. Саша чувствовал ее взгляд на себе, но не оборачивался, а она все не уходила, словно ждала чего-то.

Солнце уже садилось вдалеке над морем, когда Саша, наконец, оторвался от своего занятия. Скоро станет совсем темно… Он еще полюбовался немного на гордые профили властителей и хотел было закончить работу на сегодня, когда в правом нижнем углу плиты вдруг заметил нечто интересное. Сначала ему показалось, что это просто скол, но, очистив его, Саша пригляделся повнимательнее и обнаружил, что эти тонкие линии кем-то нанесены на камень сознательно и с большим тщанием. Видимо, использовался очень тонкий инструмент.

Все-таки не зря он трудился сегодня целый день! Хотелось немедленно поделиться с кем-нибудь своим маленьким открытием. Он обернулся к девушке:

— Конни, посмотрите! Здесь есть еще что-то… И как мы раньше не заметили?

Она подошла ближе и тоже склонилась над мраморной плитой.

— Да, в самом деле! Надо сказать об этом papa…

Саша чувствовал ее дыхание сзади, легкое и ароматное, и волосы ее почти касались его щеки… Это было немного щекотно, но очень приятно.