Зато таблетки помогли. Вот сейчас бы самое время воспользоваться — лечь в постель и заснуть тяжелым «химическим» сном без сновидений, который наваливается, словно огромная мохнатая лапа, а потом встаешь с тяжелой головой и весь день ходишь как неприкаянный, ощущая звон в ушах и мутную вялость во всем теле. И память о прошлом постепенно уходит далеко-далеко, не терзает и не мучает больше, кажется чем-то малозначительным и почти нереальным, словно перипетии сюжета давно прочитанной книги…

Спать, спать, остальное — завтра! Вот самое правильное решение. Но вместо этого Максим решительно затушил в пепельнице догоревшую почти до самого фильтра сигарету и снова открыл тетрадь.

«Я хотел было закрыть глаза, как в детстве, когда казалось, что крыса шуршит под кроватью или из шкапа с игрушками смотрит страшный бука, — и не смог. Чувствовал я себя так, будто непостижимым образом оказался там, в самой гуще, событий, и никуда не мог скрыться.

Словно некая могучая сила во что бы то ни стало пыталась заставить меня досмотреть этот кровавый спектакль до конца…»

Все оставшиеся в живых защитники Золотого города окружили царя с царицей. Даже матери принесли маленьких детей и теперь стоят, прижимая их к груди.

Царь что-то говорит, указывая то на женщин и детей, то на врагов, штурмующих стены. Собравшиеся слушают его в напряженном молчании, и почти против воли Саша почувствовал, что понимает слова незнакомого языка.

Лучше бы и не знать такого… Страшное дело замыслил царь — убить всех жен и детей, чтобы избежали они позорного плена, а потом — ринуться в последний, безнадежный бой и погибнуть со славой.

Воины отводят глаза. Один, самый молодой, закрывает лицо руками. Одно дело — быть убитым в битве, унеся с собой столько врагов, сколько сможешь, но как поднять оружие против тех, кого любишь?

Вперед выходит молодая царица. Она прекрасна, как сама жизнь, и кажется нелепым, несправедливым, почти чудовищным, что через несколько минут ее на станет.

Но даже сейчас на губах ее играет улыбка, словно вовсе не страшно ей умереть от руки любимого, словно для нее это — вовсе не горе, а великая радость и честь. Она обнимает мужа, в последний раз приникает к его губам, потом целует лезвие меча и, отбросив в сторону длинные волосы, склоняет голову. Царь-жрец заносит меч над юной женой, и видно, как слезы текут по его щекам.

Еще миг — и кровь ее обагрит камни… «Не хочу этого видеть, не хочу!»

Но почему медлит царь? Почему он вдруг опустил свой меч?

На стену поднимается седобородый старик в длинных белых одеждах. Он кажется неправдоподобно дряхлым, двое юношей бережно поддерживают его под руки, и видно, что каждый шаг дается ему с трудом, но глаза светятся мудростью и добротой. Все почтительно склоняются перед ним, даже царь опускает голову.

Воздев к небу высохшие руки, старик что-то говорит, словно молится. Потом решительно и властно указывает куда-то вниз, где в основании крепостной стены вмурована мраморная плита с изображением профилей гордых властителей. Скрытая долгие годы под слоем земли и песка, она, кажется, осталась совершенно такой же до сегодняшнего утра, пока не явилась снова благодаря случайной оплошности Яши Горенштейна…

И открывается ход в подземелье! Первыми, взявшись за руки, туда уходят царь-жрец и прекрасная царица. За ними устремляются остальные… Быстрее, быстрее! Женщины несут на руках маленьких детей, те, что постарше, цепляются за платья, воины ведут раненых товарищей. Последним в прохладной темноте исчез тот самый старик в белом одеянии. Уходя, он обернулся на мгновение, простер вперед морщинистую руку, произнес несколько слов, и плита вновь встала на свое место. Потайной ход закрылся, и ничто больше не напоминало о нем.

Только перстень с синим камнем, оброненный царицей, остался лежать в пыли и след от него остался на мраморе, отпечатался, словно в мокрой глине…

Когда нападающие ворвались, наконец, в город, он был совершенно пуст и безлюден.