Конни взяла кольцо, бережно положила его на ладонь, полюбовалась немного — а потом решительно протянула обратно:

— Нет, Саша, что вы… Я не могу принять такой подарок. Это же неприлично, в конце концов! И papa будет против…

Конни изо всех сил старалась выглядеть серьезной и взрослой. Губы выговаривали правильные, привычные слова, но в голосе явственно звучало сомнение… Раз прикоснувшись к кольцу, она уже не могла с ним расстаться.

Словно душа уже знала, что оно должно принадлежать ей — и никому другому.

Саша вздохнул:

— Хорошо, я понимаю вас. Но кольцо попало мне в руки при обстоятельствах совсем необычных! Если хотите, я расскажу вам все. А дальше — вам решать.

И он рассказал ей все. Ему пришлось начать издалека, с того самого дня, когда мальчишкой пережидал он грозу в Чуриловском овраге… История получилась длинной и довольно сумбурной, почти невероятной, но Конни слушала внимательно и ни разу не перебила. Саша приободрился немного и закончил так:

— Вот кольцо, Конни, и оно — ваше. Если вы не возьмете, я сейчас же выкину его в море! Хотите?

Саша поднялся, размахнулся, собираясь закинуть кольцо подальше, как мальчишки кидают камешки-голыши.

— Нет, ни в коем случае! — Конни схватила его за руку.

— Я возьму его, если уж вы так настаиваете…

Она надела кольцо на безымянный палец, и Саша даже не удивился, что оно пришлось ей как раз впору. Он обнял девушку, и как-то само собой получилось, что губы их слились…

Ему показалось, что их поцелуй был долгим, бесконечно долгим. Перед глазами замелькали разноцветные круги, все тело охватило чувство такой томительной и сладкой неги, что, кажется, умереть сейчас — и то не жалко.

Потом они сидели рядом на большом камне, смотрели, как море неторопливо катит волны, набегающие на каменистый берег, как небо постепенно темнеет…

Последние лучи заходящего солнца окрасили облака тревожным темно-багровым цветом, и там, в небе, Саша увидел на мгновение огромный глаз — совсем как там, в час гибели Золотого города под натиском варваров. Он даже зажмурился на мгновение, и зловещее видение исчезло, но чувство непонятно откуда взявшейся тревоги поселилось в душе.

Вечер был теплый, но Саша почувствовал, как по всему телу пробежала ледяная волна озноба. Сердце сжалось от ощущения близкого несчастья — огромного и неизбежного.

Он встал, стряхивая песок с брюк и рубахи, и протянул руку Конни:

— Становится прохладно… Пойдемте?

Она кивнула:

— Хорошо. Papa, наверное, уже волнуется.

Он проводил Конни до маленького домика под зеленой крышей, где они с отцом жили в то лето. Они шли молча, и вообще, кажется, больше не сказали друг другу ни слова в тот вечер. Да и зачем? И так все было ясно между ними. Просто идти рядом, чувствовать маленькую теплую ладонь в своей руке, когда, кажется, даже сердца стучат в унисон и два дыхания сливаются в одно… Разве это не счастье?

Они еще долго стояли у калитки, взявшись за руки, смотрели друг другу в глаза, словно не в силах расстаться… До тех пор, пока из окошка не выглянула рыжая Поля — дочка хозяйки Евфросиньи Федоровны, веселая и донельзя любопытная девчонка лет четырнадцати.

— Барышня пришли! — крикнула она. — Идите скорее, там вас папаша заждался уже. И самовар стынет.

Конни почему-то вдруг смутилась, покраснела и, прижав руки к пылающим щеками, почти побежала по дорожке к дому.

Назад, в лагерь, Саша нарочно шел медленно, с наслаждением вдыхая воздух, пахнущий морем и еще — тем особенным, чуть горьковатым тонким ароматом, что исходит от земли и травы, высохшей на солнце.