— Це-це-це, какой женщина! Худой, голодный — а все равно красивый. Каждый день базар ходишь, платье продаешь, кофту последнюю, кольцо вот… Не нужен мне твой стекляшка. Ходи на мой квартир, все тебе будет!

Хотелось закрыть лицо руками и бежать, но Конни не отвела взгляда, только сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— К тебе, говоришь? И пойду! У меня ребенок умирает! Пусть тебе будет стыдно, не мне!

В глазах ее полыхнула такая ненависть, что, казалось, вот-вот испепелит обидчика. И — странное дело! — татарин вдруг изменился в лице, вскочил на ноги и низко поклонился:

— Прости, ханум! Прости! Бери что хочешь — хлеб, масло… Только не смотри так.

Он совал ей в руки какие-то кульки и бутылочки, а Конни стояла бледная, с отсутствующим взглядом, словно вспышка гнева отняла последние силы. Наконец, она как будто очнулась, схватила нежданное богатство и пошла прочь быстрым шагом, почти побежала, как будто боялась, что отнимут.

«Восплакался Адамий: раю мой, раю!» — гнусавил слепец, протягивая перед собой страшно худые, покрытые язвами руки, и Конни казалось, что прошлое, когда еще не было войны, революции, голода и разрухи, и было тем самым раем — золотым, далеким и прекрасным.

Когда Конни влетела в квартиру, Александр дремал, примостившись в уголке старого дивана с дочкой на руках.

— Смотри, что я достала! — Ее голос звенел от радости. — Хлеб, масло, молоко… Сейчас у нас будет пир!

Она взглянула на ребенка — и тут же осеклась. Девочка дышала с трудом, из груди слышались тяжелые влажные хрипы, глаза закатились, а личико залила прозрачная синева.

То, что было дальше, Александр помнил смутно — как они с Конни бестолково суетились вокруг ребенка, как он бежал знакомой уже дорогой за доктором по ночной заснеженной Москве, оскальзываясь на льду и увязая в сугробах… Все это было похоже на кошмар, когда хочется закричать и проснуться в своей постели, с радостью убеждаясь, что это только страшный сон.

Когда они с доктором вернулись, все было уже кончено. Тельце девочки неподвижно лежало в кроватке, и сразу же было видно, что это — особая, мертвая неподвижность. Синие глазки, которыми он так любовался, закрылись навсегда…

Конни сидела рядом, склонившись над своей Настенькой, словно еще не поняла, что произошло. Доктор, чертыхаясь сквозь зубы, достал шприц из своего чемоданчика, закатал рукав ее платья и сделал какой-то укол, но она даже не пошевелилась, словно не почувствовала.

— Уложите ее. Пусть поспит хоть немного, — бросил он и вышел прочь, словно даже ему тягостно было оставаться в этой комнате, где самый воздух был пропитал смертью и горем.

Александр подошел к жене и положил руку ей на плечо.

— Не надо здесь больше сидеть, — тихо попросил он, — Настенька умерла… Ляг, отдохни, на тебе лица нет.

Конни посмотрела на него совершенно безумным взглядом и ответила:

— Не могу, Сашенька! Она держит меня… Не отпускает.

Александр увидел, что крошечная ручка ребенка намертво вцепилась в прядь ее длинных волос. Он осторожно разжал похолодевшие пальчики, но Конни сидела все в той же неудобной, согнутой позе, словно окаменела.

— Не надо, милая, успокойся, пожалуйста. Хотя бы ради меня, — говорил он. — Все это когда-нибудь кончится, у нас еще будут дети…

В глазах у Конни появилось осмысленное выражение, и только теперь Александр понял, что она все-таки слышит его. Она покачала головой и твердо сказала:

— Нет. Не будет у нас детей, Саша. Никогда не будет.

Она говорила спокойно, и глаза ее были сухи, бесслезны… Но под этим спокойствием Александр увидел черную пустоту, просто бездну отчаяния — и ужаснулся.