(Тут ты абсолютно прав.)

— Ники нам еще нужен? — спросил Гварха.

Тетушки ответили, что нет, и любезно меня поблагодарили. Гварха явно обрадовался. Он знает мое мнение о генетических подборках. Если бы меня прельщали разговоры вроде этого, я бы остался в Канзасе и поступил в сельскохозяйственный колледж.

Я ушел, оставив их взвешивать и прикидывать. Мне хотелось узнать про вид из окон, но случая спросить не представилось.

(Запись сделана в доме на восточном побережье большого северного континента. Мои тетки гостят там, когда заседает Сплетение. Как сказано поэтом: «есть горы, и еще есть океан».)

Позже вечером я спросил у него, бывают ли эти разговоры ему в тягость. Он раскладывал доску, готовясь сыграть еще одну партию в эху с давно умершим мастером.

— Не понял, — сказал он.

— Тебе не в тягость, что другие решают все, что касается твоих детей — и даже, иметь ли тебе их?

Он кончил раскладывать камешки и посмотрел на меня.

— У меня есть право голоса. Я сказал теткам, что мужчины Цей Амы и Ама Цей ничем не выделяются. Если договариваться о ребенке, то только о девочке. Мужчины, которых производят эти два рода, не поднимут нашу репутацию, и ленивые сыновья мне не нужны.

Ну, конечно, нет, радость моя. Тебе нужны умные закаленные молодые люди с безупречными манерами, стремящиеся к власти с пугающей настойчивостью. Через двадцать лет, если я еще буду тут, то, глядишь, повстречаюсь с ними на периметре.

(И повстречаешься.)

— Не понимаю, что ты предлагаешь? Чтобы я учил моих теток, как им выполнять свои обязанности? Мне бы не понравилось, если бы они взялись учить меня, как быть головным.

Ну, как объяснить? Меня уязвляло, что он благодушно слушает, как его тетушки взвешивают наиболее выгодную возможность распорядиться его потомством, точно он племенной бык. Меня уязвляло, что нечто принадлежащее ему — его связь с будущим. Богини ради! — превращается в фишку, в карту в игре женщин Эттина.

Он слушал, не шевелясь, очень серьезно. А когда я наконец замолчал, поднял на меня глаза. В тусклом свете его зрачки расширились, и я их видел ясно — широкие черные полоски поперек радужек.

— Ты словно бы считаешь, что у меня есть право на все, что вырабатывает мое тело. От такого права я отказываюсь с радостью. Никакого желания держать при себе мое дерьмо у меня нет. Мне все равно, что с ним произойдет, лишь бы произошло это заведенным порядком.

Он помолчал.

— И в каком смысле мой генетический материал принадлежит мне? Я ведь не сотворяю его из ничего. Он восходит к женщине Эттина и мужчине Гва, а они получили его от своих родителей, и так от поколения к поколению до времен, когда ни единого рода еще не было. По-моему, с тем же правом я мог бы утверждать, что мне принадлежат холмы Эттина, или реки, текущие между ними, или небо вверху, или дом, где я родился.

Из журнала Сандерс Никласа и т.д.

Как-то утром ее разбудил аппарат внутренней связи — словно зазвенели под легким ветерком храмовые колокольцы.

Ама Цей Индил предупредила ее, что назначена еще встреча с хварскими женщинами. Никлас присутствовать не будет. Так потребовала Лугала Минти.

— Заметано, — сказала Анна.

— Что-что? — спросила Индил.

— Я не возражаю.

— Возражать, Перес Анна, вам было бы трудно. Лугала Минти принадлежит к старшим членам очень влиятельного рода. У вас же, насколько мы можем судить, нет даже настоящей семьи.

— Э-эй! — воскликнула Анна, — я женщина Чикаго и Иллинойса.