Он посмотрел на меня и сказал:

— Так или не так?

— Человеки очень редко умирают от голода, — сообщил я ему. — Кроме как во время стихийных катастроф вроде наводнения или землетрясения. Но, учитывая численность населения Земли, трудно обеспечить всем адекватное питание. Думаю, следует признать, что некоторая часть населения недоедает, а недоеданию сопутствуют болезни.

А сверх этого, загрязнение среды обитания, скученность, система здравоохранения, дышащая на ладан даже в самых преуспевающих странах. Медицинское обслуживание, которое описывал Ватка, существует и на Земле, и его показывают в телевизионных новостях, но подавляющему большинству землян оно не доступно. Ни о чем таком я упоминать на стал.

А Ватка продолжал:

— Если жизнь священна, то почему Богиня дала нам смерть? Или человеки смеют спорить с ней, утверждать, что она ошиблась?

— Священны они обе, — сказал Гварха. — И жизнь, и смерть — великие дары.

— Так почему человеки не относятся к ним с почтением? И разумно, как наставляла Богиня праотцов всех нас? Они убивают, когда убивать нельзя. Они не убивают, когда убить надо. Нет способа вести пристойную войну с такими существами.

Гварха наклонился вперед и взял чашу со столика — свою любимую, круглую и гладкую. Покрытую белоснежной глазурью.

— Скажи мне еще раз, кто такой Ники.

— Для тебя это не секрет, — ответил Ватка. — Все знают про браслет, который ты ему подарил.

Я точно не помнил, куда положил его, когда снял. Где-то в моих комнатах. Но вспомнить, как он выглядит, мне не требовалось.

Каждое звено имело форму свернутой в кольцо лозы. В середине каждого звена среди золотых листочков кусочек нефрита, вырезанный в форме тлая. Гварха подарил его мне много лет назад после поездки домой, в которую меня не взял. Тогда я еще ни разу не видел тлая, но знал, что он такое, — маленький хитрец в звериных пьесах.

— Лжец, — сказал Ватка. — Обманщик, животное, которое изготовляет орудия для больших и благородных животных.

— Ха! — сказал Гварха. Голос у него стал сердитым. Пора было кончать застольную беседу.

Я наклонился и начал массировать мышцы у основания его шеи.

— Что? — спросил он.

«Что, по-твоему, ты делаешь, Ники?» Так должен был бы прозвучать этот вопрос. Я нажал ногтем большого пальца. Он посмотрел на меня и замолчал.

Умница! Он все еще был способен уловить сигнал. Я продолжал массировать его шею. Мышцы были как каменные.

Некоторое время царило молчание. Ватка завершил свою речь о том, чем плохи человеки и, в особенности, Ники Сандерс. Он сидел как груда меха, глядя в никуда.

Вейхар поднял голову, то ли ободренный тишиной, то ли заинтригованный ее причиной. Наши взгляды встретились. Я покосился на дверь. Этот прелестный чуткий мальчик зевнул и сказал, что совсем засыпает, что ему пора. Он встал, как всегда с неподражаемым изяществом, и поблагодарил первозащитника за интереснейший вечер. И даже не солгал: уж, наверное, он был интересным!

Потом он обернулся к Ватке. Не пойдет ли наступающий с ним? Он был бы так рад его обществу!

Словно возвращение в свои комнаты было эпохальным путешествием, а не коротенькой прогулкой (правда, на неверных ногах, если говорить о Ватке) по отлично освещенным коридорам.

Ватка поднял голову. Наконец-то халин одолел его. Это было очевидно. Причем сразу, как удар грома. Не знаю, разглядел ли он улыбку Вейхара, расслышал ли его интонацию — почтительность и дружелюбность с легким обещанием. Вейхар делает правильно. Зазывности было ровно столько, чтобы придать интереса его просьбе составить ему компанию, но не столько, чтобы его к чему-то обязать.