— Я не хотел причинить вам боль, Анна.

Тело у него было худощавым и мускулистым. От одежды исходил острый чистый запах, ей незнакомый. Инопланетное мыло?

— Сядьте! — Он подвел ее к дивану и исчез. Она утерла глаза. Вспыхнул плафон. Пейзаж перед ней погас.

— Сейчас-сейчас! — донесся его голос.

Он вернулся с другой кружкой.

— Я добавил коньяку. Генерал на Риде, как его там, разжился недурным запасом напитков. Ну, а теперь — почему? Как я умудрился наступить вам на ногу?

— Они вышвырнули нас оттуда, Ник. Не только меня. Всех. И никого больше туда не допускают. Планета стала уязвимой. Хвархаты могут ее отыскать.

Он кивнул.

— Бывают моменты, когда я стыжусь своей расы. Почему они для переговоров выбрали именно эту планету? Разве нет других, где нечего изучать?

— Не знаю. — Она отпила кофе.

— Ну, планета для них потеряна, если только переговоры здесь не увенчаются успехом. Вы это имели в виду, когда сказали, что ваша карьера кончена?

Анна кивнула.

— Моя область — внеземной разум. Что остается, если мне нельзя вернуться к псевдосифонофорам? Корпеть на других планетах, наблюдая животных, которые в сообразительности уступают дельфинам? Корпеть на Земле, наблюдая дельфинов? И это еще при условии, что получу субсидию. Вы налили кофе в коньяк? Или коньяк в кофе?

— Вы хотите, чтобы я изменил пропорцию?

— Добавить еще кофе было бы недурной идеей.

Он взял у нее кружку, сходил на кухню и, вернувшись, сказал:

— Можно, я погашу плафон? Когда Люди отдыхают, они предпочитают полумрак, и, видимо, я адаптировался. Яркий свет вызывает у меня позыв пойти и сесть за работу.

— Пожалуйста.

Свет погас, комната опять погрузилась в сумрак, который лампа в ногах дивана почти не рассеивала. Ник снова сел у лампы и взял свою кружку. Она увидела мерцание металла на его запястье — браслет, который был на нем, когда он в последний раз разговаривал с ней.

— Значит, генерал оказал вам услугу, когда попросил включить вас в делегацию. И вот вы тут в окружении внеземного разума.

— Только я ожидала другого. Ведь свое время я трачу на то, чтобы слушать рассуждения Матсехара о «Макбете»и Хей Атала Вейхара о «Моби Дике».

— Ждите перемен, — сказал Никлас. — Вейхар выискал экземпляр «Гекльберри Финна». Он был в блоках, которые мы забрали с вашей станции, и Вейхар уже принялся задавать мне вопросы по тексту. Я переадресовал его к вам. И я читал записи ваших наблюдений. Они в тех же блоках. По-моему, ваши животные разумом не обладают.

— Почему же?

— По нескольким причинам, — ответил он, помолчав. — Ну, как? Перечислить их? Мне не хотелось бы снова довести вас до слез, Анна.

— Можете быть спокойны.

— Ну, хорошо.

Он изложил свои доводы. В основном они сводились к тому, о чем ей твердили ее коллеги на Риде — 1935Ц. У псевдосифонофоров отсутствует материальная культура. Их язык — это не язык в собственном смысле слова. У него нет грамматики, а без грамматики невозможно выражать причинные связи и следствия.

— Мне кажется, — говорил Ник, — интеллект подразумевает группировку по общим признакам и, пожалуй, причины и результаты. Я не вижу, для чего им потребовался бы язык. Мы используем язык для кодирования опыта, воплощения его в форму, понятную другим людям. Как только мы достигаем этого, мы можем обмениваться знаниями. Так мы учим и учимся. Но вашему приятелю, если ему потребуется что-то узнать, достаточно скушать другого псевдосифа.