Переводчица кончила. Цей Ама Ул молчала, и у Анны сложилось впечатление, что она о чем-то размышляет. Наконец она снова заговорила. Перевел Ник:

— Женщина Цей Амы сказала, что получила столько информации, сколько в силах осмыслить за один раз. Ей нужно подумать. Мы можем идти.

Они встали, Цей Ама Ул взглянула на них и сказала что-то напоследок. Ник засмеялся, кивнул и показал на дверь. Анна пошла впереди него. Но в коридоре сразу же спросила:

— А заключительные слова?

— Ул? Она поздравила меня с тем, что я вел себя почти пристойно.

— Она ваш друг? Она ведь называет вас Ники.

— Мы переписываемся. Ее интересует человечество. Мы служим для нее средством сравнения, служим, так сказать, контрольной группой, когда она анализирует историю собственной расы.

Они подошли к ее двери, Анна приложила ладонь к панели. Ник попрощался и ушел.

Войдя, Анна включила голограмму: солнечный день на Риде — 1935Ц. Бухта была синей, холмы золотистыми. Со стороны океана плыли высокие перистые облака. Как их называют? Кошачьи хвосты? Ее инопланетян видно не было, но над станцией и холмом с лагерем летали самолеты. Хварские с веерными крыльями курсировали между бухтой и базой на острове.

Наверное, можно было бы провести тройственное сравнение между землянами, хвархатами и ее инопланетянами в бухте. Необходима ли материальная культура? Что такое язык? Насколько важен секс? Этого материала хватило бы на десятки статей, и из землян только у Никласа было больше информации о хвархатах, чем у нее. Не захочет ли он стать ее соавтором? Пресвятая Дева, использовать то, что он знает о Людях!

Но об этом нечего было и думать. Разве что переговоры увенчаются успехом. В ней пробудилась яростная решимость. Надо сделать все для этого успеха!

Я отправился к себе и вымылся. Он отпер дверь между нашими комнатами со своей стороны. Я вошел в его большую комнату и увидел голограмму. Пейзаж. Из глубины комнаты лился свет, и я увидел стену, сложенную из серых неотесанных камней, высокую и проломанную. На земле перед стеной валялись обрушившиеся камни. За проломом виднелись деревья с бронзовой листвой, трепетавшей под ветром.

Камни обросли чем-то вроде лишайников, главным образом желтых. Но некоторые отливали серебром, а кое-где проглядывали красные пятна и полоски.

Место было мне знакомо. Я побывал там с Гвархой во время одного из наших посещений его родины. Старинная крепость в глуши на былой границе Эттина. Теперь граница лежит много дальше. Крепость принадлежит к временам, когда род только начал расширять свои владения.

Мы тогда облазили развалины, и Гварха рассказал мне о строителе крепости, своем предке, беспощадно волевом и жестоком. За время его главенства род Эттинов увеличился более чем вдвое. Два других рода были уничтожены — мужчины перебиты, женщины и дети ассимилированы. Ничто не влияло на этого предка, кроме слова матери или старшей сестры. Его родственницы прославились как замечательные политики; чего он не мог осуществить с помощью мечей, они добивались словами. «Какое сочетание!»— воскликнул Гварха.

Весна переходила в лето, и день выдался жаркий. Развалины были нагретыми и пыльными. В конце концов мы спустились к ручью в тени бронзово-алой листвы у подножия крепости. И напились. Потом Гварха сбросил одежду и вошел в воду.

Я остался на берегу. Ручей брал начало в горах, и вода была слишком холодной для меня. Он плескался и бродил по отмели как ребенок, разыскивая камешки, высматривая рыбешек и многоногих тварей. Рыбешек он, естественно, распугал, но сумел-таки схватить нечто длинное, плоское, сегментированное. Каждый сегмент имел пару ножек. «Погляди-ка, Ники! Хорошо, а?»

Тварь извивалась у него в кулаке. Один конец завершался мандибулами, а может быть, клешнями.