Закончил я минут через пятнадцать — вырвал последний метастаз-порчу, заглушил красные всполохи, и вытер лоб платком, который достал из кармана. Я вспотел, как после долгого бега!

— Вот! Почти готово! А теперь — все!

Женщина взяла с мольберта рисунок, повернула к нам… и я чуть не ахнул! А Варя не удержалась — ахнула и хихикнула, тут же зажав рот. Да, это были мы — я и Варя. Лица абсолютно узнаваемы с первого взгляда. Не хуже чем на фотографии. Мы стояли, державшись за руки, и…были абсолютно обнажены! И самое что смешное, художница совершенно точно угадала пропорции наших тел! Как она это смогла — я не знаю. Но и Варина фигура, и моя были переданы так, будто мы стояли перед ней голыми, и она нас рисовала с натуры!

Мы стояли на рисунке прямо, но головы наши были повернуты друг к другу, губы улыбались, и было видно, что эти двое, на рисунке, очень любят друг друга.

— Вы талант! — недоверчиво помотал я головой — Вы настоящий талант!

— Есть немного… — широко улыбнулась женщина, и потянувшись, вдруг удивленно, и даже с испугом пробормотала — ничего не болит…у меня ничего не болит! Давно уже не чувствовала себя так хорошо! Это вы на меня так подействовали, точно! Ваш здоровый и красивый облик! Рядом с такими как вы и сама становишься здоровее. Вы еще зайдете ко мне сюда, ребята?

— Нет… — усмехнулся я — не зайдем. И когда увидел, как потухли глаза женщины, будто подернутые темной занавесью, с улыбкой добавил — Скоро вы поедете домой. Больше сюда не вернетесь. Вы будете жить долго и счастливо. Напишете много красивых картин. А эту подарИте мне, ладно? И подпишите. Хочу, чтобы она была у меня на стене.

— Конечно! — улыбнулась женщина — А еще — вот эту! Она подала мне картину с парусом, уплывающим за горизонт. Помните меня, ребята. Помните, что жила-была такая Настасья Жарова, талантливая, но несчастная художница.

— Будем помнить — снова улыбнулся я — И вы меня помните. Меня Василий звать. А это Варя, моя подруга. И я обещаю — вы будете жить долго и счастливо! Клянусь!

Она мне не поверила, точно. Когда мы уходили, художница смотрела нам вслед с грустной улыбкой, и я обернулся на пороге и помахав, ей сказал:

— Потом нарисуете картину маслом, и дидите мне на память. Помните — я сказал вам, что вы будете жить долго и счастливо. А я всегда держу свое слово. И вы сдержите — обязательно! А то не будет счастья! Все оставшиеся вам семьдесят лет!

Я подмигнул ей и закрыл за собой дверь.

Следующим был старик-ветеран. Он рассказал мне, как ушел на фронт мальчишкой шестнадцати лет, приписав себе два года. Как был ранен, и как спасла его сестричка, вытащив из-под обстрела. И как она погибла на следующий день, а он не знал, и хотел после госпиталя ее встретить и сделать ей подарок — он вырезал из дерева ее портрет.

Он показал мне этот портрет — темная от времени деревяшка, в которой угадывались черты лица курносой девушки.

После войны он женился, родились дети, внуки. Они все его любят, но так от него устали — он ведь теперь уже не встает, позвоночник в метастазах, а им трудно с ним заниматься. Вот он и попросился в хоспис — пусть хоть месяц отдохнут, съездят на море. Он вообще не любит доставлять кому-то неудобства. Они все хорошие, очень хорошие, и не их вина, что на старости лет вот еще и заболел. И ведь не фронтовые раны, а какой-то там поганый рак! Наверное это американцы к нам его заслали, чтобы убивать людей. Раньше ни о каком раке-то и не слыхивали!

Я не стал его разубеждать.