Она хотела было уйти – но присмотревшись, осталась, охваченная изумлением и даже злостью. Незатейливые события как раз подошли к концу, камергер приподнялся и сел на постели, а девица осталась лежать, запрокинув голову и уставясь в потолок. И Ольга без всякого труда – в спальне было достаточно светло – признала в ней Дуняшку. Вот это уж оказалось совершеннейшей неожиданностью. Какова вертихвостка. Мы, откровенно признаться, тоже не монашки – но у этой паршивки, в отличие от нас, жених имеется, все уши прожужжала про то, какая у них большая и чистая любовь… А втихомолку, оказывается, со столичными гостями колобродит…

    Возмущенно фыркнув, Ольга хотела уже совершить то, что в переводе на человеческие понятия называлось бы «повернуться и уйти», но задержалась. Присмотревшись, она стала подозревать, что дело определенно не в порядке. Дуняшка так и лежала навзничь, таращась в потолок с безмятежной улыбкой, – но улыбка эта больше походила на искусственную гримасу, хорошенькое личико напоминает застывшую маску, да и поза выглядит не вполне естественной…

    Ольга моментально вспомнила, как граф пытался ее оплести – и посуровела. Все оборачивалось какой-то неожиданной стороной, весьма неприглядной, способной не на шутку встревожить: хорошенькие же гости нагрянули в имение… Теперь уже нет никаких сомнений, что горничная похожа на жертву некоего дурмана, – у человека, который сам собой распоряжается, не может быть такого лица и улыбки…

    Ольга осталась. Зло поджав губы, наблюдала, как камергер лениво водит кончиками пальцев по девичьему телу, словно рассеянно гладит кошку или иное неразумное создание. Услышала его спокойный, приятный голос:

    – Ну что, довольна?

    Не меняя позы и не шевелясь, Дуняшка ответила неестественно ровным голосом:

    – Я вам бесконечно благодарна, господин камергер, что снизошли до деревенской дурехи…

    Камергер ничуть не переменился – оставался столь же обаятельным и светским, но теперь он казался Ольге каким-то другим существом, ничего общего не имевшим с прекрасно знакомым ей человеком. Хорош же он настоящий… Но постойте… выходит, не только граф, но и он что-то такое умеет?

    – Вот и умница, – сказал камергер самодовольно. – А то нужно ж было удумать – сберегать невинность для какого-то холопа в лаптях и сермяге… Подожди, милая. Когда я наконец-то доберусь до твоей хозяюшки, я тебя поставлю возле постели с канделябром, а там и позабавимся все вместе…

    – Как вам будет угодно, ваше сиятельство, – безучастным тоном отозвалась Дуняшка.

    «Ах, во-от у вас какие планы, господин камергер, – подумала Ольга прямо-таки в ярости. – Ну, это мы еще посмотрим…»

    Ее так и подмывало не мысленно, а самым натуральным образом ворваться в спальню и надавать пощечин этому лощеному проходимцу, но, в здравом размышлении, она поняла, что не следует свои способности обнаруживать – пока неизвестно толком, на что еще Михаил свет Дмитриевич способен. В конце концов, она делает первые шаги, не стоит увлекаться…

    Она тихонечко отодвинулась – и пустилась по другим комнатам. У полковника Кестеля было темно. Спальня фон Бока оказалась пустой. Генерал Друбецкой не спал, но у него-то ничего интересного как раз не происходило: генерал сидел при свече, с видом крайне мрачным и угнетенным, перед ним красовалась наполовину опустошенная бутылка, а на полу стояли две пустых.