Особой заботой грозной Кочубейши, как за глаза звал ее весь госпиталь, было моральное состояние вверенного ей коллектива медсестер, санитаров и санитарок. Всякие поползновения со стороны больных завести шашни с медперсоналом пресекались ею в самом зародыше раз и навсегда. Наиболее ретивым сердцеедам грозила даже досрочная выписка, а то и рапорт на имя командира.

Особенно она не любила девиц со смазливой внешностью и в конце концов добилась того, что средний медперсонал хирургии получил недвусмысленное прозвище «конеферма».

Поэтому сенсацией для всего отделения стал прием на работу, пусть временную, на период летних отпусков, молоденькой санитарки Наташи Ливановой. Нина Ивановна лично привела девушку к начальнику госпиталя, но причина, по которой она просила взять ее санитаркой, осталась тайной.

Наташе выдали белый балахон с черными пятнами ляписа, призванными обеспечить сохранность казенного белья и отдаленно напоминающими буквы Х.О. Балахон исполнял роль сорочки, целомудренно прикрывающей ноги по самые щиколотки. Верхняя одежда состояла из линялого сатинового халата, некогда имевшего, очевидно, коричневый цвет, с давно оторванными завязками, вместо которых Наташа приспособила две полоски бинта. Весь наряд дополняла марлевая косынка и растоптанные, размера на четыре больше, шлепанцы, которые она постоянно теряла на лестнице. Еще в арсенале у нее имелись глубокие черные калоши. В них Наташа наводила порядок в местах общего пользования.

В первый рабочий день Нина Ивановна провела с ней профилактическую беседу по технике безопасности, в которой немаловажное место отводилось тактике поведения с молодыми лейтенантами и бравыми матросиками срочной службы. Трагически закатив глаза, старшая медсестра поведала о горькой участи соблазненных и покинутых жертв быстротечной любви под сенью хирургического отделения. Провела она детальный инструктаж и по доведению внешнего вида будущей санитарки до состояния, при котором потенциальные ухажеры окончательно перестают воспринимать медперсонал как женщин.

Наташа научилась прятать косу под косынку и придавать своему лицу, перед тем как войти в палату, такое туповато-растерянное выражение, что даже самые прыткие из выздоравливающих, потенциальные ухажеры, после нескольких безуспешных попыток закадрить новенькую санитарку, поняли, что здесь им ничего не светит.

По вечерам, когда заканчивался рабочий день Нины Ивановны и начиналось ночное дежурство Наташи, они выкраивали часок, чтобы почаевничать в маленьком закутке за ширмой в помещении для санобработки больных. Нине Ивановне спешить было некуда: кроме кота Тишки дома ее никто не ждал. Замуж выйти не получилось, на любовников по складу характера не разменивалась, жила одиноко, как старая волчица, никого не допуская в свою душу и в свое жилище. Но, устав от одиночества, она неожиданно для себя всем сердцем потянулась к Наташе, внучке Анастасии Семеновны Гончар — своей первой школьной учительницы.

Месяц назад Нину Ивановну вызвали в приемное отделение, и навстречу ей поднялась высокая пожилая женщина в соломенной шляпке и темном платье с белым кружевным воротничком, в которой она не сразу признала Анастасию Семеновну. Только глаза старой учительницы, хоть и за стеклами очков, остались прежними: большими, необыкновенно яркого голубого цвета. Женщины обнялись, и фельдшер приемного отделения с удивлением заметил, что по щекам всегда невозмутимой Кочубейши скатилась пара слезинок. Потом они вышли на улицу, а минут через двадцать Нина Ивановна вернулась с девушкой лет восемнадцати и, взяв у фельдшера взаймы халат, провела ее к начальнику госпиталя.

Так в отделении появилась новая санитарка. И Нина Ивановна опекала ее по той причине, что бабушка воспитывала Наташу одна, и ее небольшой учительской пенсии и внучкиной стипендии едва хватало, чтобы свести концы с концами. Дочь Анастасии Семеновны Ольга и зять Константин, родители Наташи, работали в одной из африканских стран врачами-инфекционистами.