— Это же бухта, — изумленно прошептала Кира. — Центр… а в той стороне бульвар и водная станция… Как мы здесь оказались? И почему… все такое… Что это за место?

— Это твой город, — негромко ответил Стас, глядя в сторону лестницы. — Есть обычные тени, но есть и другие… все отбрасывает свою тень — и не только предметы и живые существа, но и явления и события… у всего, как ни странно, есть душа… И эти тени сейчас здесь… вокруг тебя, в этом воздухе таится память нашего мира… его крошечной части, но для нас эта часть огромна…И сегодня эту память можно увидеть. Вот, что еще может делать эта вещь…

— Но ведь каждое событие можно увидеть лишь в положенное ему время… лунное время…

— Только не сейчас. Потому что сегодня луна черна, и никаких правил нет. Идем, — Стас протянул ей руку. — Город ждет нас…

Много позже, когда вновь вернулся привычный ход того, что в этом мире было временем, Кира осознала, что ей никогда не суждено забыть то, что она видела во время этой странной прогулки — ни ее красоты, ни ее откровений, ни ее ужасов… но сейчас время, к которому она привыкла, исчезло, и они бродили по городу среди теней, и казалось, что и сам город бродит вокруг них — каким-то непостижимым образом они могли за один шаг преодолеть и полметра, и огромные пространства, словно город решил лично показать им то, что считает нужным, и оторвав ногу от асфальта на одной улице, Кира ступала на другую улицу, находившуюся от той за много километров. Они, в сопровождении молчаливых стражей, шли по серому, и в то же время яркому городу холмов, бухт и лестниц, по одной из главных площадей, сменившей за свою жизнь семь названий, и по узким крутым грязным улочкам, и все менялось вокруг — то почти неуловимо, то стремительно, и молодели деревья, и таяли последние спешные новостройки, и одна за другой исчезали усыпавшие город заправки, магазинчики, павильоны, пропадали бары и летние зонтики, пропал поблескивающий купол и верхняя часть стен собора в древнем городе, и он вновь превратился в живописные развалины… На площадях и возле здания телецентра толпились митингующие, где-то постреливали, слышался призрачный грохот взрывов, уходил под воду перевернувшийся пассажирский катер, расходились на две стороны военные корабли, и командование свежеотнятого флота только-только обживало свой штаб, лишенный света город тонул в сером мраке и холоде, рассыпались бесчисленные пристройки и массивные вычурные особняки, пропала бесследно, будто и не было ее, уродливая ротонда, возносились к небу давно спиленные деревья и возвращались на место оползающие вместе с домишками склоны, и корабли вновь становились в свои бухты единым флотом, и вырастали из магазинов и сберкасс давно забытые хвосты очередей, и пустели витрины, и все меньше и меньше становилось на улицах юрких «топиков» и автобусов, а в троллейбусах была давка, и вальс за вальсом кружился в школьных дворах, и снова повязывали пионерские галстуки и выстраивались изнуряющие линейки, ожил стадион, сбросивший с себя шумный рынок, протягивались гигантские раннеутренние очереди за продуктами, пустели балки, и только дачки остались в них, все тоньше и ниже становились деревья в новых районах, и вот уже многоэтажки сияют сквозь серое свежей окраской, и в следующую секунду это уже лишь скелеты возводящихся домов, и вновь целым стоял давно сгоревший парусник-ресторан, и Стас, больно стиснув руку Киры, смотрел на фотографировавшуюся перед ним тогда еще счастливую семью. Все меньше оставалось мемориальных комплексов, исчезали современные здания техникумов и институтов, административных учреждений и домов культуры, и скверы только засаживались деревьями, и некоторые площади только начинали строиться… Город отступал, его лицо менялось все сильнее и сильнее, и все меньше оставалось безликих прямоугольных домов, давно знакомый кинотеатр вдруг превратился в развалины костела, и проходя по двору, где акации были еще совсем молоденькими деревцами, Кира, затаив дыхание, наблюдала, как тает ее собственный дом, а спустя секунду смотрела, как тонет в бухте взорвавшийся линкор.