После революции Владимир Ильич сделал Зиновьева членом правящего в стране политбюро, хозяином Петрограда и всего Северо-Западного края России. Кроме того, Ленин поставил Зиновьева во главе Третьего коммунистического интернационала, объединившего все коммунистические партии мира. В те годы эта должность имела особое значение. Российская партия большевиков считалась всего лишь одной из секций Коминтерна, таким образом, Зиновьев формально руководил мировым коммунистическим движением, намеревавшимся обратить в свою веру весь земной шар. На заседании политбюро постановили: «…тов. Зиновьев должен уделять половину времени Коминтерну и половину работе в Питере».

Коллонтай записала в дневнике: «10 марта 1919 года. В Кремле четыре дня заседал III Коммунистический Интернационал. Собрание было конспиративное, закрытое… С Зиновьевым у меня нелады. Обидно, что его поставили во главе Интернационала. Его недолюбливают и не понимают иностранные товарищи…»

Соответственно другие люди занимали посты, на которые рассчитывала Коллонтай: «Анжелика Балабанова избрана секретарем III Интернационала и ходит, как на крыльях. Ну что ж, она подходящий человек, хорошо знает иностранную обстановку и имеет связи во многих странах. Она будет полезна, хороший и умный работник. Это, конечно, объективно хорошо. Но я могла бы быть полезна там и в других областях».

У Балабановой, которая была и членом первого бюро, и секретарем Исполкома Коминтерна, тоже не сложились отношения с Зиновьевым и его командой. Разногласия были настолько значительными, что в конце концов она отказалась от всех постов и уехала в Швецию. На заседании политбюро ей предложили «ни в коем случае не допускать того, чтобы ее индивидуальная линия, которую ЦК считает в высшей степени неправильной, получила за границей какую бы то ни было огласку». Иначе говоря, отпустили, но настоятельно просили молчать.

Конечно, Коллонтай видела себя на работе в Коминтерне. Она знает иностранные языки, жила за границей, у нее много видных знакомых за рубежом… Но в Исполкоме Коминтерна хозяин — Зиновьев.

Бледный и болезненный, Григорий Евсеевич Зиновьев страдал одышкой и казался флегматиком. Но он был умелым митинговым оратором. Он зажигался во время речи и говорил с больным нервным подъемом, призывая своих слушателей к победе коммунизма во всем мире.

Михаил Афанасьевич Булгаков слушал Зиновьева перед съездом железнодорожников в Колонном зале Дома союзов (бывшее Благородное собрание): «В половине восьмого вечера появился Зиновьев. Он быстро прошел круглый зал, с наигранной скромностью справляясь, где раздеться, прошел в комнату президиума, там разделся и поднялся на трибуну. Его встретили аплодисментами, прервавшими предыдущего оратора, который что-то мямлил. Опять засветили юпитера, и его снимали… Речь его интересна. Говорит он с шуточками, рассчитанными на вкус этой аудитории».

Оказавшись у власти, Зиновьев, как это случается со слабыми натурами, преобразился и вел себя крайне жестоко. На совещании руководителей Питера кто-то заметил, что в Зоологическом саду умирают носороги. Максим Горький поинтересовался: чем вы их кормить будете, ведь в городе голод? Зиновьев ответил: буржуями. И партийные руководители города начали обсуждать вопрос: резать буржуев или нет? Всерьез обсуждали…

Географ и картограф Вениамин Семенов-Тян-Шанский вспоминал о жизни в Петрограде после революции: «Зиновьев держался типичным сатрапом в Петрограде… Но самое замечательное было тогда, когда Зиновьев разговаривал по телефону в качестве председателя Коминтерна. Лица, при этом присутствовавшие, говорили, что он говорил таким тоном «владыки мира», каким никогда не говорили еще никакие монархи на свете…»

Но в минуту откровенности Зиновьев признался художнику Юрию Анненкову, что скучает по Парижу, где до революции скрывался от царской полиции.