Коллонтай предложила президенту Мексики подготовить торговый договор, и в 1927 году коммерческие отношения между двумя странами, прерванные революцией, восстановились.

Запись от 8 апреля: «Максим Максимович Литвинов, узнав о моем нездоровье, предлагает мне сменить Мексику на Уругвай… Однако я считаю, что политический момент не позволяет мне именно сейчас заявлять об отозвании… Живем без денег. Финчасть еще сократила наши «кредиты» (ассигновки)… Прошу Литвинова о доассигновках. Георгий Васильевич Чичерин меня бы в этом поддержал, но он решительно не вмешивается в мексиканские дела, — это область Литвинова. Отношения же между ними еще обострились. Хайкис рассказывает, что бывали периоды в НКИД, когда Максим Максимович и Георгий Васильевич так друг друга не выносили, что вместо встреч переписывались из кабинета в кабинет. Хайкис, один из бесчисленных секретарей Чичерина, разносил эти записочки весьма ядовитого тона…»

За океаном Коллонтай чувствовала себя совсем оторванной от России. Грустное настроение ее не покидало. Иногда мучившие ее мысли прорывались наружу: «Я ненавижу инквизицию, ненавижу всё, что давит живой дух человека, что заковывает человека насильственно в шоры принятых моральных норм, если они ему чужды и непонятны…»

Жаловалась Андерсонам из Мехико: «У Вас весна, а у нас всё то же неизменное солнце днем и сухость, от которой трескается кожа. Я понимаю, почему у крокодилов она такая шершавая, и у нас с Пинной Васильевной кожа становится издали похожей на крокодилью…»

Но продержали Коллонтай в Мехико совсем недолго. Наркомат по иностранным делам информировал Александру Михайловну, что она может вернуться.

«Отозвание меня, — писала она в наркомат, — безусловно, нам невыгодно. Это будет истолковано как изменение курса нашей политики по отношению к Мексике… Самое выгодное для нас — это к началу лета заявить, что я еду в летний отпуск для лечения. Это будет самая безболезненная для Союза смена полпреда здесь».

Шестнадцатого мая Коллонтай записала в дневнике: «Москва дала согласие на мой отпуск. Значит, конец моей работы в Мексике. Надо бы радоваться, а я почти огорчена: согласие опоздало. Сейчас я уже втянулась в работу и привыкаю к климату и высоте…»

Пятого июня: «Накануне отъезда полиция задержала наш автомобиль, такси, конечно. Минута была неприятная. Быть окруженной мексиканской полицией с револьверами и ружьями наперевес в душную мексиканскую ночь, когда всегда слышишь необъяснимые глухие выстрелы… Иммунитет полпреда? Пока мы объяснились, пока подоспел Хайкис…»

Впоследствии она иногда не без удовольствия будет вспоминать Мексику, ее необычную для европейского человека красоту. Писала Зое Шадурской: «Красочно и странно нереально. Точно всё это в другой жизни, вне времени. И тишина Мексики, придушенность ее голосов. И оранжевость гор. И что-то мрачное, мистическое в воздухе, в настроениях. Какой-то примитивный страх и беспомощная покорность перед чем-то непонятным и вне нас стоящим. Я это объясняла вулканичностью почвы — ведь там нет земли — одна лава, покрытая тонким слоем пыли. И вся атмосфера точно напоена жаром вулканов. И так же придушена, как «спящий» вулкан…»

Осенью 1927 года оппозицию практически разгромили. Видных оппозиционеров (в общей сложности почти полтораста человек) выслали в отдаленные города под надзор чекистов. 15 октября в Ленинграде прошла юбилейная сессия ВЦИКа, посвященная десятилетию революции. На сессию приехали Троцкий и Зиновьев. Перед Таврическим дворцом устроили демонстрацию.