Познакомившись с рукописью, Гронский сразу увидел, что опубликовать ее в таком виде невозможно. И вот почему.

Двадцать девятого мая 1918 года в Совнаркоме решили командировать некоторых наркомов на продовольственную работу — «выкачивать» хлеб. Первым в Царицын отправился Сталин, вслед за ним уехал Шляпников. Они получили одинаковые мандаты.

Ленин поинтересовался у Шляпникова его взаимоотношениями со Сталиным и просил сказать откровенно, нужно ли ему разграничить обязанности между ними. Шляпников ответил, что у него со Сталиным отношения самые товарищеские и о распределении обязанностей они договорятся на месте. Что они и сделали, писал Шляпников. Из его воспоминаний следовало, что они с будущим генсеком были тогда на равных. А это противоречило уже созданной легенде о выдающейся роли Сталина в Царицыне.

Более того, Шляпников рассказал эпизод, рисующий вождя в малопривлекательном свете. Ленин распорядился, чтобы Сталин немедленно выехал в Новороссийск и убедил моряков больше не стрелять в немцев, потому что подписан мир. Но будущий генсек сказал Шляпникову, что ему покидать Царицын весьма опасно, и уговорил взять дело на себя. Александр Гаврилович поехал. Выяснилось, что моряки не желают признавать Брестский мир и капитулировать перед немцами. Большевиков, которые уже пытались их уговорить, они едва на штыки не подняли. Получалось, что расчетливый Сталин переложил опасное поручение на менее искушенного Шляпникова…

Доработать текст в соответствии с пожеланиями главного редактора (не сложно понять, с кем он советовался) Шляпников не успел. Сам Иван Гронский тоже будет арестован в 1938 году…

Примерно в то время, весной 1934 года, Коллонтай писала Шадурской из Стокгольма: «Века, не годы прошли за этот период. И сами мы стали совсем иные. Четче, выкованнее, чеканнее в смысле психики человека коммунистического строя. Ведь это совсем иной подход ко всему!»

Ее некогда любимого человека Александра Гавриловича Шляпникова вызвали в секретно-политический отдел ОГПУ. Не предъявив никакого обвинения, от него потребовали покинуть Москву в течение трех суток. Пользуясь старым знакомством, он по вертушке (аппарату телефонной правительственной связи) обзвонил членов политбюро — Молотова, Ворошилова и Калинина. Все они делано удивлялись и обещали выяснить, в чем дело. Но ни один, разумеется, и пальцем не пошевелил, чтобы помочь товарищу, потому что знали: его судьба решена вождем.

Шляпникова отправили в Карелию, на станцию Медвежья Гора, где строилась Туломская гидростанция. Бывшего наркома определили в планово-экономическую часть. Там Александр Гаврилович искал своего единомышленника Сергея Павловича Медведева, который работал в мастерских.

Но встретиться им не удалось.

Медведев тоже был в ноябре 1933 года исключен из партии и отправлен на Медвежью Гору. Но в январе 1935 года его арестовали. Весной Особое совещание при НКВД, рассмотрев дело «Московской контрреволюционной организации — группы рабочей молодежи», вынесло приговоры восемнадцати обвиняемым. 10 сентября 1937 года Медведева расстреляли.

На Медвежьей Горе у Шляпникова обострилась старая болезнь, 7 апреля его так же неожиданно, через ОГПУ, вернули в столицу. Александра Гавриловича продолжали по инерции лечить в кремлевской поликлинике. И он еще по-свойски обращался к высшим чиновникам государства. Писал, как привык за все послереволюционные годы, в политбюро: «Во время всех своих разговоров в ЦК ВКП(б) (с Н. И. Ежовым) и в ОГПУ я пытался выяснить какой-либо политический смысл во всём том, что предпринималось против меня, но без успеха. За свои годы революционной и социалистической борьбы я привык во всём искать политической осмысленности. Того же я ищу и в тех местах, которые предпринимались против меня, начиная с момента чистки, и не вижу ее.