Собрание единогласно приняло резолюцию:

«ЦК ВКП(б) и лично товарищ Сталин уделяют огромное внимание Наркоминделу, и лучшим примером и доказательством этого является то, что во главе Народного Комиссариата Иностранных Дел поставлен лучший соратник товарища Сталина — Вячеслав Михайлович Молотов».

Новый нарком обошел все политические отделы, познакомился с новыми подчиненными.

Полпредам отправили подписанную Сталиным шифротелеграмму с объяснением причин отставки Литвинова: «ввиду серьезного конфликта между председателем СНК т. Молотовым и наркоминдел т. Литвиновым».

В Стокгольме Коллонтай записывала в дневнике московские новости: «Литвинов больше не наркоминдел… Это я узнала только вчера, но известие это вызвало такое волнение в прессе и в общественности всего мира, что мне кажется, прошло не полтора дня, а недели или даже месяцы… Осаждали меня люди, наши, чужие, всех надо было успокоить, образумить, найти причину и объяснение, которых у меня самой еще не было… Это непонятно, загадочно. Где причина? Что стряслось в Москве? И все-таки должна себе признаться, что где-то в глубине моего сознания уже давно жило чувство, что Москва недовольна Максимом Максимовичем. Неуловимые симптомы, но эти симптомы имелись…»

Мир реагировал на отставку Литвинова по-разному. Бывший премьер-министр Франции Эдуар Эррио, который в свое время установил дипломатические отношения с Советской Россией, выступая в парламенте, с горечью отметил:

— Ушел последний великий друг коллективной безопасности в Европе.

Через несколько дней после отставки Литвинова иностранные корреспонденты увидели его в театре, затем на сессии Верховного Совета СССР. Он оставался депутатом, но никакой работы ему не давали.

Никита Сергеевич Хрущев вспоминал: «Когда подняли ряд документов после смерти Сталина и допросили работников МГБ, то выяснилось, что Литвинова должны были убить по дороге из Москвы на дачу. Есть там такая извилина при подъезде к его даче, и именно в этом месте хотели совершить покушение. Я хорошо знаю это место, потому что позднее какое-то время жил на той же самой даче…»

Генерал Вениамин Наумович Гульст, который перед войной был заместителем начальника отдела охраны высших руководителей страны, рассказал: «Весной 1940 года Берия приказал мне вызвать мою машину и подать ее к первому подъезду наркомата. В машину сели Берия, его шофер Борис Сергеев и я. Берия приказал ехать на дачу Литвинова, она была в тридцати километрах от Москвы.

Я показал Берии дачу, и он приказал ехать обратно. Когда мы отъехали километров пять, на крутом повороте Берия вылез из машины и сказал мне, что надо подготовить диверсионный акт против Литвинова. Берия обследовал место и наметил следующий план: когда машина Литвинова будет возвращаться из города на дачу, из-за поворота ему навстречу должна была выйти грузовая машина, за рулем которой должен был сидеть я, а в помощь мне придавался Сергеев. Обстановка местности, рельеф ее не позволяли уйти легковой машине из-под удара грузовой, которая должна была развить предельную скорость и врезаться в легковую.

Необходимость такого диверсионного акта Берия мотивировал полученным указанием от одного из руководителей партии и правительства. Через несколько дней Берия меня вызвал вторично и сообщил, что необходимость диверсионного акта отпала, и приказал молчать и никому не говорить о его задании».

Сталин передумал.

Когда Литвинова в 1941 году вывели из ЦК, маршал Ворошилов сказал:

— У вас в наркомате окопалось слишком много «врагов народа».