— Ты уверен?

— А может, это североамериканские индейцы, точно не помню.

— Ну-ну, — хмыкнул Клинг, — слава Богу, у испанцев такого нет.

— У испанцев нет, это точно.

— Ты сам, что ли, вклинился в те народы? Прямо как твой хозяин с Ямайки вклинился в наркобизнес?..

— Я же тебе сказал, что об этих людях я говорить не буду.

— Тогда какого черта ты воду в ступе толчешь, Геррера? Я с тобой только зря время трачу!

— Я веду речь о человеческой порядочности и ответственности.

— О Господи, пощади меня! — воскликнул Клинг, воздев к небу очи.

— Потому что, если б ты не остановил этих жаков...

— Жаков?

— Ну этих, с Ямайки!

Клинг раньше никогда не слыхал такого выражения. Ему показалось, что Геррера только что его придумал. Так же, как раньше он придумал эту бредятину о народах, которые считают, что человек, спасший кого-то, несет за него ответственность.

— Если бы ты позволил этим жакам грохнуть меня тогда, то сейчас мне не надо было бы беспокоиться за свою жизнь.

— Тебе бы в конгресс баллотироваться, — съязвил Клинг.

— Конечно, я — умный! — согласился Геррера.

— Естественно.

— А теперь нервное расстройство могу заработать! Все время жду, когда меня будут убивать. Хочешь, чтобы я получил нервное расстройство? — Ты его уже получил, — сказал Клинг.

— Хочешь, чтобы эти жаки меня прикончили? — продолжал допрос Геррера.

— Нет! — ответил Клинг. Если бы он хотел этого, то проще всего было не мешать им сделать свое дело тогда, в новогоднюю ночь. Кстати, и зуб, который ему выбили, остался бы на месте. А ему даже некогда сходить на прием к дантисту!

— Ну, слава Богу! Я рад, что ты осознал наконец свой долг. — Казалось, что Геррера удовлетворен итогом беседы.

Клинг не был ни буддистским монахом, ни индусским брамином, ни индейским шаманом — он не считал, что хоть что-то должен Геррере. Но если крутые ямайские поссы действительно собираются провернуть крутое дело с наркотиками на территории Восемьдесят седьмого участка...

— Хорошо. Будем считать, что я предложил тебе свою защиту, — сказал он после недолгого раздумья.

На снимках, хранящихся в управлении полиции Майами, у Гамильтона была пышная шапка волос, подстриженных в стиле «афро», и усики. В досье на Гамильтона в Хьюстоне тоже были фотографии: прическа «растафари», а общее впечатление — Медуза Горгона, только мужского рода. В Нью-Йорке были убеждены, что он стрижет волосы очень коротко, и они облегают череп, как черная шерстяная шапочка. На снимках в лос-анджелесском управлении полиции у Гамильтона была окладистая борода. В Айсоле полиция не располагала фотографией Льюиса Рэндольфа Гамильтона — в этом городе его еще ни разу не задерживали. И это несмотря на то, что здесь он убил в общей сложности восемь человек.

Преступный мир знал об этом, и полицейские догадывались, но Гамильтон оказывался неуловимым, как дым. Вообще-то на Ямайке в течение долгих лет у него и была такая кличка — «Дымок», — полученная за незаурядные способности растворяться в воздухе и улетучиваться без следа.

Люди Гамильтона занимались всем, что приносило прибыль, не облагаемую налогами.

Возьмем проституцию. В недавнем прошлом этот бизнес был полностью в руках мафии. Потом появились китайские триады. Они начали с того, что прислали в Сан-Франциско из Гонконга двух красивых сестричек Тину и Тони Пао, которые организовали подпольный ввоз девушек из Тайваня через Гватемалу и Мехико.