|
Это не было странным – то, что происходило между ними – это было сейчас естественным. Он бережно ощупывал ее тонкие длинные пальцы, изгиб локтя и овал плечика, целовал ее шею и прижимал к себе грудь, и она тянулась навстречу, дыша легко и глубоко, и в висках билась музыка, плывущая из динамиков со всех сторон. Кабина вдруг оказалась просторной и вокруг было очень много места. И стало ясно, что свет в кабине не нужен – ну просто он лишний, хотя бы потому, что сажает аккумулятор. И когда свет был убран, засветился сам собой черный до этого сказочный лес вокруг кабины – тихий перламутровый свет пробивался со всех сторон, им была наполнена каждая дождевая капля. И как-то сами собой легли на заднее сидение ставшие теперь ненужными куртка и ветровка, брюки и маленькие джинсы. И оказалось, что два тела специально созданы друг для друга – они легко скользят и собираются в одно большое тело как брелок-головоломка. Они дышат и им просто необходимо быть вместе, как для каждого плеча необходимо предплечье, для каждой мышки подмышка, для каждого бедра – бедро. И в собранной головоломке не хватало лишь одной детали, которая бы связала в узел все неясности и развеяла все сомнения. И эта деталь нашлась и плавно, натужно и осторожно скользнула на свое место – туда, где она сейчас была необходима. Снова звонко раскатилась за облитыми дождем стеклами ультрафиолетовая молния, и эта молния тоже была гармонична как два вдоха и два выдоха, как скрип сосен вокруг стремительно плывущего батискафа, ныряющего то вниз, то вверх, окунаясь с головой в горячее и дышащее, огненно-рыжее, шепчущее и зовущее вперед и только вперед. И колыхалась в предвкушении большая и теплая головоломка, и ревело внутри пламя, исподволь нежно ломая голову сладким и теплым, разноцветным и неповторимым стоном – единым для одного и того же общего тела. И в ответ этому стону распахнулся мир, вывернулся наизнанку батискаф и выгнулись дрожащей дугой сосны навстречу друг другу, расслабляясь в волнах поющих динамиков и полностью растворяясь в сказочном мире и медленном свете затухающей ультрафиолетовой молнии.
А наутро был холод и комары, вода и колеса, вросшие в мокрую глину. Зеф кидал стволы деревьев под колеса, а девушка с рыжими волосами давила на ревущую педаль внутри кабины. А потом Зеф плюнул и вошел в воду по щиколотку и, поднатужившись, просто вытолкнул черный броневик из глины. Было сыро и хмуро, но на сердце остался покой и нереальное ощущение вчерашней сказки, которое бывает после калейдоскопа ярких событий и бессонных ночей. Зеф довез девушку до военного городка и они долго и нежно целовались на прощание. И он, гусар и секс-символ Горкома, вдруг поймал себя на мысли, что он думает – а почему бы и нет? Почему не полюбить это рыжее чудо и не завести свой домашний уют? Лишь бы рыжее чудо было согласно. И он просил обязательно позвонить через три-четыре дня, девушка кивала головой и глаза ее тепло светились зеленым вчерашним светом. Ярославль встретил Зефа неприветливой грязью. Разговор с директором комбината вышел неуклюжий и короткий – да и что он мог нового сообщить Зефу? Почти ничего. Почти. Из-за этого «почти» конечно стоило ехать в Ярославль – действительно Роговец не врет. Зеф вернулся в Москву и доложил обстановку шефу. Шеф позвонил куда-то и уточнил, а потом кивнул головой. И через день четверо членов корпорации выехали из страны. Остались только Лочихин – главный бухгалтер корпорации – и Зеф. Билет у Лочихина был в кармане и им вдвоем предстояло перевести счета на запад – это было сделать очень трудно. Но вполне по силам. Зеф уезжать не собирался – он надеялся что его тщательно заготовленный материал поможет ему выйти из-под огня. И тогда можно остаться здесь и построить какую-нибудь новую корпорацию – с учетом прошлых ошибок. И тогда поблизости в Пушкино будут родители, а в Ярославле – золотоволосое создание, которое Зеф не мог и не хотел забыть. |
