Мало было лишь огнестрельного оружия: всего семьдесят пять винтовок Маузер, пятьдесят четыре винтовки Гра, мой винчестер, и одна винтовка Энсвилда, убойного калибра, ну, и пара старинных мушкетов. Из запасов, ныне мёртвого, верховного вождя Уука, мне досталось несколько пулелеек, десяток килограмм свинца, и мешок чёрного пороха (не шутка!). Да, Феликс Рихардович снабдил меня сотней бумажных гильз с капсюлями, для винтовки Энсвилда, чаще называемой «слонобоем». Из них я и собирался самостоятельно делать патроны для неё.

Караван шёл очень медленно. Мои воины охраняли пленных и рабов, чтобы они не разбежались, да они и не пытались, потому что я запретил их бить. Кормил хорошо, а заболевших даже лечил. Вот они и шли вместе со всеми, не стараясь от меня убежать.

Так было до тех пор, пока мы не дошли до реки, на которой можно было доплыть гораздо быстрее до Барака, чем идти по суше, но куда было деть стада животных, да и плотов на всю массу людей мне не хватило бы.

Пришлось принимать решение о разделении моего отряда на две неравные части. Я решил добираться до моей территории самостоятельно, с сотней своих воинов, из числа гепардов и хамелеонов. С собой брал только Луиша, и сотника Ярого. А всю остальную массу людей оставлял на Бедлама, отдавая ему в подчинение сто восемьдесят оставшихся воинов, выживших в этом походе.

В Банги остался регентом, назначенный моим визирем Масса, проинструктированный и предупреждённый о грозящих для него последствиях, если он нарушит своё слово, или предаст меня. Так что, с этой стороны, я был относительно спокоен, да и в Бедламе я был уверен. Тем более, быстрота передвижения сейчас пагубно бы сказывалась на здоровье людей, и была не нужна.

А Бедлам прекрасно справлялся с такого рода задачами, и мог спокойно довести всех людей до места назначения, живыми и здоровыми.

Кроме Луиша и Ярого, которого я стал по-дружески называть Яриком, у меня было ещё одно приобретение – молодой, неторопливый, чернокожий абориген, из племени аджа, по имени Куки. Он был главным поваром у верховного вождя, и, по наследству, перешёл ко мне. Мне, в общем, было всё равно, но, отведав его стряпню, я остался доволен. Ни Нбенге, ни, уже умершая, Мапуту, не готовили так вкусно, и буквально из ничего, как он. Профессионализм, что называется, не пропьёшь, и в карты не проиграешь.

Куки, неплохое, конечно, имя, но вызывало у меня смутные ассоциации с английским путешественником-исследователем. Чтобы не омрачать память выдающегося моряка, я не называл своего повара Куком вслух, а мысленно же, только так и называл.

Мне, больше привычному к европейским именам, коробили слух африканские, но, что поделать, приходится мириться и приноравливаться к ним. Мне же здесь ещё жить!

Тепло попрощавшись с Бедламом, в качестве прощания, пройдясь в боевом танце вокруг костра, громко при этом распевая песни и дрыгая плечами и ногами в ритме тамтамов, мы расстались. Он остался с табором, гордо называемым караваном, и состоящим из тысяч людей и животных, а я двинулся вперёд, пересев на, спрятанные в камышах и зарослях тростника, плоты.

Все мои воины были опытными, прошедшими со мной не одну битву. И сейчас беспрекословно выполняли все мои приказы. Загрузившись на плоты, мы поплыли к реке Илу, которая должна была привести нас к Бараку.

Глядя на мутные волны африканской реки, я вспоминал родной Подкумок, что бежал по окраине Пятигорска, по ложу из нанесённой с гор гальки, и порой мог сбить с ног своим сильным течением, хотя глубина его едва превышала колено подростка, а ширина вообще была смешной.