Вся толпа дикарей обрушилась на мой строй с разбегу, не считаясь с потерями. Всё-таки, их было больше, и они старались задавить нас массой. Но, мои воины не были трусами, да ещё и горели местью за убитых соплеменников, и достойно встретили всю эту массу отчаянных воинов.

Передо мною встала дилемма. Впереди колыхался строй моих воинов, сдерживая наступательный порыв воинов креша. Фланговые стрелки оказались бесполезны, и теперь откатывались далеко в стороны, стараясь оторваться от преследующих их дикарей.

Стрелять через головы моих воинов я не мог. Многие их них были выше меня, и я не видел врагов, опасаясь попасть в своих. Бежать на фланг было уже поздно, это могло посеять панику среди моих воинов, не понявших манёвра. Оставался последний вариант – вступать в бой самому, и без огнестрела. Этот вариант был самый худший.

Решившись, я снял из-за спины винчестер, и бросил его на землю, Луиша рядом не было, как и кота. Их я оставил охранять оружие. Затем я вытащил из мешка маленький сосуд из пустотелой тыквы. В нём была одна микстура, случайно получившаяся у меня, в результате одного из экспериментов. Микстура берсерка, так я её назвал. Она давала прирост неконтролируемой агрессии и бешеной ярости, в чём я мог лично убедиться, подлив ее одной тётке, которую потом успокаивали три воина, и то смогли это сделать, лишь когда связали.

Глотнув сильно разбавленный концентрат, я стал бить в тамтам, доводя себя до необходимого состояния, попутно подавая своим примером дополнительный импульс ярости своим воинам, потерь которых я не мог больше допустить.

Вскоре в голове зашумело, мысли стали путаться, а глаза заливать кровавая пена ярости. Еле сдерживая себя, из последних сил, я крикнул – «В стороны».

Вытащил свой старый медный хопеш, и, подняв его над головою, ринулся в самую гущу битвы. Ярость клокотала в моей груди, пробиваясь глухим звериным рычанием сквозь стиснутые зубы.

Мои воины раздались в стороны, пропуская меня. Хопеш, как топор смерти рухнул на оскаленную пасть врага, разрубив её напополам. Его мозги брызнули мне в лицо. Мотнув головой, стряхивая с себя брызги серого вещества, слизь и кровь, я нанёс следующий удар, и раздробил плечевой сустав другому дикарю.

Машинально прикрыл левый бок щитом. Снова ударил, бессознательно закрылся щитом, и опять ударил. Почувствовав, что мне неудобно, бросил хопеш, и, подобрав обломок копья с длинным и широким лезвием, стал орудовать им, рассекая грудные клетки, вспарывая животы, прокалывая горло и отрубая неосторожные конечности, что старались попасть в меня, сжимая при этом острую сталь.

В меня, наконец, попали копьём, потом ещё раз, но я не чувствовал боли. Копейщика, что посмел продырявить меня, я ударил щитом, свалив с ног. А потом, наступив ему на голову, ногой, обутой в грубый, кожаный сандалий, отрубил его голову одним ударом обломка копья.

Наконец, прорубив целую просеку в рядах врага, я добрался до их вождя и смог насладиться боем с ним один на один. Чем-то он напоминал меня, такой же высокий и сильный, он мощно рубил своим мечом, словно вышедшим из фильма по мотивам книги Толкиена, и больше подходил бы для урук-хаев, чем для людей, пусть и чернокожих.

Его лезвие, в начале прямое, на конце расширялось, наподобие секиры, и имело два обоюдоострых конца, загнутых вниз. Этим мечом он смог уже изрядно порубить щиты моих копейщиков, и, возможно, ранить или убить кого-то из них. Осознание этого добавило мне ярости. А кровавая пелена совсем затмила мой, зачахший в условиях Африки, мозг.

Заревев, как медведь (а родовая память-то помнит, кто есть ху), я швырнул в него обломок копья. Чужой вождь не сплоховал, и отбил удар. Моя рука, возвращаясь после броска, случайно задела перевязь с ножнами для метательных ножей. Нервные окончания послали об этом сигнал прямо в мозг.

Перешедший в автономный режим, разум обработал информацию, сравнил с имевшимися данными, подготовил решение, и послал командный импульс к хватательным конечностям.