– Аааа, не надо, гхрррррр. Суки…. ненавижу. И я стал крушить, и так разбитую вышку, пока не скатился с неё, а она, не в силах пережить невосполнимые разрушения, стала медленно, но неотвратимо, разваливаться, осыпаясь обломками стропил, коры, и высохших на солнце балок.

От меня все шарахались, прятались, а потом бежали вслед за мной, тоже плача и стеная, туда, в центр моего, теперь осиротевшего, города. Я не замечал ничего и никого вокруг, а между тем, вокруг меня собрались сейчас почти все, кто смог уцелеть в этой мясорубке.

Все рыдали. Женщины – навзрыд, мужчины – крупными горькими слезами, дети – тихо, уткнувшись лицом в юбки матерей и ноги отцов. Ко мне подошли, и стали расписывать моё тело траурными узорами белой краской. Я… не сопротивлялся, отдавшись всем разумом своему горю.

Сначала тихо, а потом заунывно и нараспев, все, окружающие меня, запели поминальную песню, оплакивая всех погибших в неравном бою. А я вспомнил слова песни рок-музыканта Алексея Белова, что полностью соответствовала моим чувствам.

Время резко рванёт курок, По секундам пронзая тело, И мы будем с тобой любитьОт расстрела и до расстрела.

Не отпускай моей руки, Когда вокруг сгустится мрак. И время самый страшный врагВзмах рукой – команда «пли». Не отпускай моей рукиПока меня совсем не станетИ звук шагов моих растаетКак крики птиц в немой дали.

Утро меня застало застывшим на коленях, перед глиняной урной с прахом Нбенге. Сверху, на закрытой навсегда крышке урны, лежали, вдавленные в глину, её любимые бусы, что всегда были у неё на шее. Те бусы, которые я ей подарил в первый раз, и повесил на тонкую, нежную шею.

Здесь и сейчас меня больше ничего не интересовало. Только месть, только она одна могла растопить лёд в моём сердце. И ни солнце, ни любовь другой женщины, ничего не могли для меня сделать.

Глава 14. Нбенге

– Ааааа… мамочки! Аааааа… мамочки!

– Тужься, тужься, дорогая! Ты должна родить нашему вождю сына!!!

– Аааааа… Уа, уа, уа!

– Сын?! – еле дыша от долгих, мучительных родов, прошептала она.

– Нет, дочь, – вздохнув, сказала чёрная, как смоль, повитуха.

– Он огорчится, огорчится, мой Ванья.

Повитуха ничего не ответила ей, а, бережно подняв младенца, перевязала ему пуповину, отрезав её, прокаленным над огнём, ножом, вместе с последом. Девочка захныкала, еле слышно, писклявым голосочком. Была она беленькой, но это ненадолго, через несколько дней кожа приобретёт тёмный оттенок, и, с возрастом, будет становиться только чернее.

Маленький писклявый комочек был завёрнут в чистые пальмовые листья, и приложен заботливыми руками повитухи к груди Нбенге, полной молока. Маленькие губки сморщенного «лягушонка» торопливо зачмокали, найдя упругий сосок, втягивая в себя материнское молоко.

Прошло десять дней, как, едва поправившаяся и пришедшая в себя, Нбенге услышала страшную новость. Её младший брат Нронго, назначенный Мамбой во главе небольшого отряда ландмилиции в Баграме, прибежал к ней за советом.

– Беда, сестра! К Бырру движутся суданцы, всех ловят, и забирают с собою в рабство. Что делать?

– Бырр будет сражаться, мой брат?

– Да, сестра. Они будут сражаться, а потом отступят.

– Готовь всех оборонять город, Нронго. Детям и женщинам нужно собирать всё необходимое, и готовиться прятаться в саванне и приречных зарослях. Всех, кто может носить оружие, на стены. И подростков тоже.

В течение пяти дней, в Баграм приходили беженцы из Бырра и небольших селений, что понемногу образовывались вокруг. На шестой день, пришли остатки вооружённого гарнизона из Бырра, оторвавшись от преследователей примерно на сутки.