— Пойдем. Сегодня будет тяжелый день.

Я стоял и смотрел на уезжающую автоколонну. Взвод Садкова, следовавший в головном дозоре, скрылся из виду уже минут десять назад. Взвод Серова шел в арьергарде. Как раз замыкающий Т-26 скрылся в глубине леса. Достав из кармана комбинезона платок, я промокнул мокрые от пота лицо и шею. Рядом послышались шаги. Обернувшись, увидел подходящего Соколова, на ходу вытирающего испачканные в грязи руки. Посмотрев в сторону ушедшей колонны, он перевел взгляд на меня и произнес:

— Пора, товарищ капитан.

Ему, как и Никаненкову, пришлось рассказать о «моем задании» в рядах немецкой разведки. До проверки они не должны были называть меня старшим лейтенантом госбезопасности или товарищем майором. Они так и делали, продолжая величать меня капитаном. Вспомнилась Беляева. Как она плакала, прощаясь у грузовика. Вздохнув, я повернулся и направился к своей «тридцатьчетверке», слушая на ходу доклад Соколова о разведке предстоящего движения.

Разделить мехгруппу на две части решил я. Мне не нужен был балласт в операции по освобождению пленных. Все грузовики, кроме одного, я отдал второй группе под командованием майора Даниличева. Мне остались: взвод капитана Скворцова с его танками. Батарея из трех САУ. Ее я сформировал из пленных артиллеристов. Командиром назначил старшего лейтенанта Суслова, бывшего командира гаубичной батареи. Расчеты были подобраны из бойцов его бывшей батареи, которые попали в плен вместе с ним, когда немецкие солдаты ворвались на их позиции. Все, что было не нужно майору Даниличеву, на время пути выгрузили и замаскировали в лесу.

Подойдя к танку, я приказал Скворцову построить бойцов и, глядя на эти лица, почувствовал гордость за свой народ. Именно они не дали взять Москву. Именно они бросались под танки, прижав к груди противотанковую гранату. Именно они, сгорая заживо в танках, таранили противника. Именно они как один встали на защиту своей Родины. Добровольцы. Именно добровольцы собрались на этой поляне. Медленно стянув шлемофон с головы, я сказал:

— Спасибо бойцы, спасибо. Через три часа мы достигнем лагеря военнопленных. И каждый из вас должен выложиться полностью в предстоящем бою. Помните, там, в заточении, находится более десяти тысяч наших товарищей. И мы спасем их! Мы! Так спасибо вам, добровольцам. Спасибо.

Три десятка красноармейцев и столько же бойцов из экипажей танков закричали, что «погибнем, но своих спасем».

— По машинам! Приготовиться к движению!

Экипажи бронетехники быстро скрылись внутри своих машин. Наблюдая, как красноармейцы устраиваются на броне, я осмотрелся. На поляне царило оживление. Вот по моему сигналу тронулась с места полуторка разведчиков. Установленный в кузове зенитный ДШК грозно смотрел в небо тонким стволом. Рыкнув дизелем, темно-серой глыбой сдвинулся с места КВ Скворцова. За ним последовал Т-28, дальше пристроился я. Последними шли САУ. Замыкающей шла «тридцатьчетверка» сержанта Гурова.

Новости показались мне странными. Я посмотрел на Соколова и приказал:

— Повтори. Не понял — это или я кретин, или немцы.

Соколов сам был ошарашен. Озадаченно почесав лоб, он повторил:

— Лагеря нет. Он полностью уничтожен. Мы, правда, издалека смотрели. Там сейчас, судя по всему, немецкие криминалисты работают. Много охраны, очень много. Не меньше двух батальонов. Близко мы подобраться не смогли, но рассмотрели отчетливо. Все палатки, где спали немецкие солдаты, охранявшие лагерь, уничтожены. Вышки, колючая проволока, техника, сама охрана тоже. Видел длинный ров, который копала похоронная команда, и приготовленные березовые кресты. Убитых в нашей форме не видел. Только в немецкой.

«Все страннее и страннее», — озадаченно подумал я. Задумчиво глядя на Соколова, приказал:

— Делай что хочешь, но языка мне добудь.