— Почему?

— Ты можешь меня выслушать?

— Обязательно по телефону?

Уже выползало из трубки ядовитое жало, уже видел я его свинцовый блеск, но не хотел видеть, отворачивался, гундосил с натужной бодростью:

— Что с тобой, дорогая? Что случилось? Я не понимаю. Приходи ко мне. Будем пить чай, и ты все расскажешь.

— Я больше не буду к тебе приходить, Виктор.

— Как это? Ты что, ногу сломала? Тогда я к тебе сейчас прибегу.

— Не надо, Витя. Я решила.

— Ты решила?

Жало настигло меня и вонзилось в левый бок под лопатку. Я и охнуть не успел. Это бывает. О любовь разбивают лбы, как о скалу. Но сейчас–то повода не было, никакого повода у нее не было так себя вести.

— Какая муха тебя укусила, Талка?

Я как бы и не замечал зловещих пауз в нашем разговоре, как бы и не замечал, что некоторые мои вопросы она небрежно оставляет без ответа. Не замечал, потому что это было слишком.

— Ты уехал, не попрощавшись, — сказала она. — Мне было очень тяжело. Я много думала о нас. Ты жесток, Виктор. И несправедлив. Я не хочу больше ничего…

Гудки. Отбой. Что за ерунда? Я присмотрелся к трубке. Обыкновенная телефонная трубка. Пока я снова набирал номер, в моем мгновенно воспалившемся мозгу пронесся рой самых невероятных предположений.

— Ты это брось! — крикнул я. — Не смей вешать трубку. Говори по–человечески. Ты себе нового хахаля нашла, да? Так и скажи. У вас это быстро делается. Смена караулов. А трубки нечего швырять, слышишь. Не смей!

— Витя, — сказала она, — веди себя прилично.

Я попытался выудить из ее голоса хотя бы оттенок волнения, живого чувства — нет, он был ровен и безразличен, как текущая вода. Хуже, в нем было чувство, но чувство мелкое. Обыденное. Так раздражаются, когда вынуждены вести надоевший разговор.

— Ничего не понимаю, — искренне произнес я. — Объясни, Наташа, сделай милость. Да, мы поссорились, я уехал в командировку. Это обычная ситуация в отношениях двух людей. Если говорить начистоту, я до сих пор считаю, что ты вела себя некрасиво. Не предупредила, куда–то пропала. Но ладно, это прошлое. То, что ты говоришь сейчас, просто нереально, противоестественно… Допустим, ты полоумная, но ведь я нормальный человек. Мне надо иметь какие–то объяснения, какие–то факты. Или мы не люди, Наталья? Ты меня сейчас отшвыриваешь, как будто я чемодан. Ты что? Опомнись! Даже в поведении сумасшедших есть своя логика. В твоем поведении — логики нет… Ступай ко мне немедленно!

Она досадливо вздохнула.

— Ты чего молчишь? Онемела?

— Витя, нам нельзя быть вместе.

— Это я слышал, дальше!

Некий проблеск надежды мелькнул мне, и я уселся поудобнее, поджал под себя ноги, которые тряслись.

— Я уже была с жестокими людьми, — сказала Наташа. — Больше я не выдержу. У меня дочка, Витя. Маленькая дочка, ей нужна мать. Ты все время называешь меня полоумной. А вдруг я и правда сойду с ума? С кем останется моя девочка? Витя, я не умею объяснить, ты сам потом поймешь, так лучше. Постарайся мне не звонить больше…

— Буду звонить, — заревел я. — Буду! Я тебя отведу к лучшему в Москве психиатру… — Каким–то телепатическим зрением я увидел, что она собирается положить трубку. — Подожди! Не смей! Слушай меня. Я знаю, что кроется за твоими выкрутасами. Все очень просто. Пока я был в командировке, ты с кем–то снюхалась, и теперь тебе кажется, он лучше меня. Добряка встретила? Этот добряк тебя и укокошит. У добряков в кармане финка. Я знаю. Ты что это, Талка! Вот, слушай. Я тебе подарок привез. Приходи, мы все обсудим.

— Ты не изменишься, — с полоумной убежденностью возразила Наталья.