Постепенно поток редел, в нем уже легко было различить отдельные фигуры. У меня почти не осталось надежды засечь Прохорова. Скорее всего, он проскользнул неугаданным, неузнанным. Ага, вон появилась Елизавета Марковна под руку с высоким представительным мужчиной. Заметила меня, узнала и отвернулась. Что–то сказала попутчику. Тот глянул в мою сторону. Ушли.

Нет, не прозевал. Идет Прохоров. Идет вперевалку, согнувшись, зачехленный в свой гремящий пиджак. В руках — портфель, на голове, на реденьких волосиках — белая кепчонка, надежная защита от солнечного удара. Я его догнал за проходной.

— Я знал, что мы еще с вами встретимся, — лукаво сказал Прохоров. Прямо предчувствовал.

— Еще бы не предчувствовать, если вы на меня жалобу написали.

Прохоров захихикал тоненько, заерзал, загремел пиджаком.

— Это вам Капитанов поведал?

— Конечно.

Мы подошли к перекрестку и остановились.

— Вы не спешите? — спросил Прохоров.

— Нет.

— Тут есть одно заведение неподалеку… Чудесный кофе, свежие пирожки, сливки — не угодно ли? Правда, крепких напитков там не подают. Вы как?

— Охотно.

Там, куда мы пришли, было прохладно. Низенькие деревянные столики, удобные, широкие табуреты, стены под дерево. Официантки в нежнейше–белых передничках, как у школьниц. Посетители — мамы с детишками. Седовласый старик у окна, окостеневший в позе мыслителя над бокалом молочного коктейля. Миниатюрная женщина средних лет, с гладким старомодным зачесом, обрадованно кинулась нам навстречу. По ее преданному взгляду и угодливой расторопности можно было предположить, что Прохоров здесь не простой клиент. Он и не таился.

— Давай, Варвара, чего повкуснее да посвежее, — сказал тоном хозяина. — Этот товарищ из Москвы, ему угодить трудно.

Женщина усадила нас за двухместный столик, в нише под вентилятором.

— Уф, — с облегчением потянулся Прохоров. — Ну и жара. Того гляди, расплавишься, как снегурочка, — и плотнее закутался в пиджак. На снегурочку он был похож не больше, чем на Гималайский хребет.

— Вы в курсе некоторых обстоятельств моей жизни, дорогой Виктор Андреевич. Что ж, прошлого не зачеркнешь, да это и не нужно. Прошлое, как и будущее, всегда ощущается как нечто невыносимо прекрасное. Независимо от того, какое оно было на самом деле. С годами, знаете ли, стал я терпимее ко многим проявлениям человеческого естества. Научился наслаждаться маленьким ежедневным праздником бытия… Но ведь что–то невосполнимое утратил, обронил. Что–то яркое, трепетное, изумрудное. Такое, чего жалко порой до слез. Вас не шокируют мои откровения?

— Отчего же… любопытно.

Он любезно послал мне мудрую улыбку, но все–таки не мне, а моему уху. И в этой мудрости был оттенок болезненного самолюбия, смешной в пожилом человеке.

— Вы изволили заметить, что я написал жалобу… Как бы вам объяснить, что это невозможный для меня поступок. Почему–то мне хочется, чтобы вы это поняли… Такие, как я, не пишут жалоб, дорогой Виктор Андреевич. Для этого мы слишком пессимистичны. Тот, кто пишет жалобу, апеллирует к кому–то за поддержкой, обязательно в какой–то мере надеется на успех.

— Есть и другие мотивы для жалоб, — сказал я, начиная уставать от его пассажей.

— Какие же?

— Пожалуйста, желание отомстить или просто сделать неприятность. Обратить на себя внимание. Мало ли.

Меленький смех, ерзанье в пиджаке, потирание восковых ручек.

Официантка Варвара расставила на столе тарелочки с дымящимися, очень аппетитными на вид пирожками, вазочки со взбитыми сливками, украшенными дроблеными грецкими орехами, разлила в фарфоровые чашки ароматный кофе.