Щеки ее разрумянились, она точно бредила.

— Вы успокойтесь, Шурочка, — сказал я. — Успокойтесь. Не надо так нервничать.

— Я не верю! — почти крикнула она. — Я не верю, что он может быть низким и лгать. Он не такой. Вы же его не знаете.

Я оглянулся посмотреть — не подслушал ли кто–нибудь боли ее крика. Буренков стоял у конторки и зевал широким меланхолическим зевом, как зевает щука, у которой перед носом плавает жирный карась.

Какой–то мужчина, поставив у ног потрепанный чемоданчик, склонился над окошечком администратора. На мгновение приезжий повернулся боком, и мне почудилось что–то знакомое в его профиле. Что–то не слишком приятно знакомое. Не должное тут быть.

Шурочка платочком аккуратно промокала уголки глаз.

— В сущности, твое волнение мне не очень понятно, Шурочка, — сказал я. — Вопрос, по которому я приехал, сугубо производственного свойства. Такой, знаешь ли, чисто технический вопросец. Все остальное — это нервы. Это твое девичье воображение. Нельзя быть такой впечатлительной.

Шура слушала внимательно.

— Вы неискренни, — заметила она. — Вы неискренни, потому что не хотите сделать мне больно.

— О-о, Шура! Я чужой боли не боюсь.

— Вот, — сказала она, жалостливо моргая, — и на себя вы все наговариваете, наговариваете. Зачем — неизвестно. Я же все вижу.

— У тебя будет много разочарований в жизни, — произнес я тоном опытного сердцееда. — Как и у всякого из нас они бывают. И не надо поэтому их создавать искусственно.

Она сдвинула брови. Такой ответ ее не устраивал.

— Скажите прямо, Виктор Андреевич, Капитанов — хороший человек или нет?

Вот на каком уровне она рассуждала. Честно говоря, надоело мне это путаное объяснение. Я оглянулся. Человека с чемоданом уже не было в холле. Буренков дремал стоя, как лошадь.

— Хороший ли он человек? — спохватился я. — Шура, милая, да я его видел два раза в жизни. Мне ли судить. И потом, что значит — хороший? Хорошие и плохие бывают только в сказках, — я протянул руку и слегка, отечески, потрепал ее ладонь. — Не по хорошу мил, а по милу хорош, детка.

Ох как сузились, как светло вспыхнули ее очи! Как она руку отдернула, точно от лягушки.

От скуки, от холодной рассудочной скуки мне доставляло удовольствие следить, как волшебно меняется ее лицо. Все, что в ней кипело — страсть, гнев, презрение, — выплескивалось на него мгновенно.

Она была прекрасна — эта девушка, пришедшая узнать правду о своем кумире. Она держала крупный план как великая актриса. Вокруг нее клубился ветер, не сквозняк. Но я не мог поручиться, что такой же она останется через год, через пять лет.

— Повезло Капитанову, — сказал я робко, — что у него такой друг. У меня нет таких друзей. А ведь не намного я его старше.

Шурочка взяла себя в руки, перестала дрожать губами и задыхаться.

— Дайте мне сигарету! — попросила она.

— Нет. Не стоит тебе курить.

— Когда вы уезжаете?

— Завтра. Или в понедельник.

— Можно я напишу вам письмо?

Я достал авторучку, оторвал от обложки журнала полстранички и записал ей свой московский адрес.

Она наблюдала за мной, по–кошачьи склонив головку набок.

Я вышел на улицу немного ее проводить. Было уже около одиннадцати. Городок обезлюдел и затих.

— Я вчера ночью купался в озере, — сказал я. — Незабываемые впечатления.