– Ты хочешь, чтобы тебя убили в спину?

– Нет, я хочу заснуть и не проснуться. Но не сейчас, а потом, в старости. Такие люди, как я, ты, Дулеб, почти никогда не умирают своей смертью.

– Почему? – настороженно поинтересовался Тхор.

– Потому что мы не умеем вовремя останавливаться.

Андрей Рублев припал лицом к стеклу, пытаясь рассмотреть, что же происходит там – за стенами его тюрьмы. И когда увидел бандитов, выносящих из машины следом за своим главарем запломбированные мешки, тихо выругался:

«Значит, им удалось! Значит, снова погибли люди, а он находится здесь и ничего не может предпринять. И скорее всего, бандитам удастся списать преступление на него. Предпринять он сам ничего не в силах».

Теперь уже Андрей Рублев не так боялся смерти, как того, что невольно окажется соучастником преступления. За дни своего плена он уже свыкся с тем, что думает о себе в прошедшем времени. Он знал, что дни его сочтены, и даже в чем-то завидовал Чеснокову.

Деньги внесли в дом. Уставшие подручные Червонца тяжело дышали, но общее настроение все равно было приподнятым. Как-никак, дела налаживались, теперь можно было отдать долг.

– Мешки в кабинет! – скомандовал Червонец, дождался, пока Дулеб с Тхором поставят мешки у письменного стола, и строго посмотрел на них.

Те и без слов поняли, Червонец хочет остаться один. Главарь еще никогда не подводил их, но теперь сумма могла ввести в искушение.

Поэтому Дулеб и Тхор далеко не уходили. Они устроились в коридоре на ковровой дорожке, сели, прислонившись к стене, закурили. Из-за толстой двери кабинета до них не доносилось ни звука. Но они спокойно могли представить себе, чем сейчас занят Червонец, могли представить себе выражение его глаз.

А он, оставшись один, взял нож, срезал пломбы и заглянул внутрь мешков. Он брал в руки мокрые пачки денег, подносил их к лицу, зажмуривал глаза. Даже влажные они пахли незабываемым ароматом, который иногда приходил Червонцу во сне, когда ему снились горы денег, новых, хрустящих. Он принялся считать пачки, раскладывая их прямо на паркете. Не без сожаления отодвинул в сторону двадцать пачек стодолларовыми купюрами по десять тысяч в каждой. Затем, еще раз тяжело вздохнув, бросил их на дно мокрого мешка, а после этого, зло скривив губы, отодвинул ногой к креслу два штабеля – долг московской группировке.

«Вот так всегда, – вздохнул он, – сперва кажется много, а потом начнешь делить и деньги тают – как песок проскальзывают сквозь пальцы. Но такова уж жизнь, ничего не поделаешь» Он включил калорифер и разложил на стульях возле него мокрые пачки. Затем позвал Дулеба:

– Сбегай за Пружиной!

Червонец нервно курил, даже забывая сбивать пепел с сигареты. Тот нарос кривым серым столбиком и упал на паркет как раз тогда, когда отворилась дверь и Пружина вместе с Дулебом шагнули в кабинет.

– Ребята, – неискренне улыбаясь, проговорил Червонец, – вот в этом мешке двести тысяч.

Это не наши деньги: ни мои, ни твои, Пружина, ни твои, Дулеб. Это деньги нашего парня – того, что сидит в сарае.

Пружина понимающе заулыбался и закивал головой.

– Ясно.

– Ни черта тебе не ясно, Пружина.

– На хрена ему деньги? – изумился Дулеб и, не удержавшись, цокнул языком.

– Вы эти деньги, – не обратив никакого внимания на замечание Дулеба, – продолжал Червонец, – высушите и завезете ему на квартиру. Спрячьте там, только не очень основательно.

– Двести тысяч? – не веря своим ушам, переспросил Дулеб. – Спрятать так, чтобы их могли найти при поверхностном обыске?

– Именно.