— Вот тут и заночуем на природе. Малгожата. Твой ход.

Событие тридцать третье

- Три года назад положил в туалете англо-русский словарь.

- И как? Наверно, язык уже выучил?

- Нет, но теперь, когда слышу английскую речь, хочу в туалет.

— Командир отдельного полка имени товарища Сталина — полковник Иван Яковлевич Брехт, — козырнул, забыв, что вместо положенной фуражки на нем кепка польская. Вспомнил, снял эту штуку и, повертев, хмыкнул, — Не обращайте внимание, это маскарад.

В большой горнице с иконами в красном углу за приличных размеров столом сейчас сидело трое. Отец его замкомвзвода или замка Ивана — Яков Яковлевич Острогин и два младших брата — Яков тоже и Олег.

— Нехристь, — сурово кивнул на божницу патриарх семейства.

— Ну, как бы и так можно сказать, я коммунист, ну, и потом вы же услышали фамилию. Брехт. Немец. А это православные иконы.

— Чушь, это. Нету богу разницы, людишки выдумывают себе препоны, — встал Яков Яковлевич и подошёл к божнице перекрестился троекратно, поклон низкий отвесил, — У тебя, значит, Ванька служит? — повернулся к Брехту.

— У меня. Геройский человек, недавно орденом «Красного Знамени» был награждён за бой с японцами по освобождению из плена наших железнодорожников и членов их семей на станции Маньчжурия. Он заместитель командира взвода. Зенитчик.

— Во как! — повернулся отец, к открывшим рты, младшим сыновьям. — Зенитчик. Командир.

— Сейчас в части проходит учёбу на командира взвода. Будет настоящий красный командир. Или по старому — офицер, подпоручик.

— Во как! Офицер! — опять глянул на сынов Острогин. — Кавалер ордена. А вы остолопы мне твердили, что сгинул Ванька. Панихидами всю душу извели. Я-то чувствовал, что старшой жив. Спасибо тебе полковник. Теперь и помирать можно спокойно.

На умирающего или помирающего Острогин походил слабо. С Брехта ростом, а в плечах и пошире будет. И кость в отличие от полковника широкая. Руку в запястье двумя руками обхватывать надо. Его Иван Яковлевич — сразу видно в отца пошёл, Крупнокалиберный Браунинг или М-2 со станком один легко переносит, а это шестьдесят кило. Взвалит полутораметровую бандуру на плечо и идёт спокойно, веса не замечая.

— Скоро свижусь с ним, ну, надеюсь, передать что? — Брехт в лоб с просьбой обращаться не хотел, встретили довольно холодно.

— Свидишься? — Острогин поглядел Брехту в глаза, — А что передать, не сюда под ляха звать, ты лучше скажи, как он там живёт, женился или нельзя у вас в армии?

— Женился. Жена первая красавица. Кореянка. Мальчонка у них не так давно родился, около годика ему. Дом ему от части выделили. Семь на восемь метров с мансардой. Участок тридцать соток. Все переживает, что абрикосов нельзя там найти саженцев.

— Семь на восемь, в два этажа, да разве такой зимой протопишь, — ахнул один из братьев.

— Цыц Яшка, полковнику чего брехать, — свёл брови аксакал.

— У нас никто ничего не топит. Центральное отопление в посёлке. Вода горячая по трубам бежит. Зимой жарко даже в домах. Форточки люди открывают. И канализация проведена. Нужник прямо в доме. Унитаз стоит, сделал своё дело, нажал на кнопку, и смыла всё вода. Не надо задницу на дворе морозить.

— Сказки! — опять вылез неугомонный видно Яшка. Так-то мужик лет тридцати с бородой и, как бы, не самый здоровый из Острогиных. Брехта точно выше на полголовы.

— Цыц сказал. Так что внук-то у меня басурманин. Косоглазый? — наклонил голову на плечо Яков Яковлевич, потом на другое. Прикидывал, наверное, как к этому относиться.

— У меня тоже жена кореянка. Двое детей. Ну, чуть другие глаза и карие. Нормальные дети.