— Зачем? Это примерно так же, как и у нас. Когда человек умирал, посылали за Чеслином. На груди у покойника лежал кусок хлеба; Чеслин съедал его, принимая на себя грехи умершего. Ему совали в руку серебряную монету и выгоняли из дома, провожая плевками и швыряя вдогонку камни.

— А я-то думал, что ныне это всего лишь басни, — произнес Джеймс.

— Нет, нет. Дело обыкновенное, хотя об этом никто не рассказывает. Но кажется, моряки относятся к таким вещам гораздо хуже остальных. Он проговорился, и на него тотчас накинулись. Обеденная группа выгнала его. Остальные с ним не разговаривают, не разрешают ему ни есть, ни спать рядом с ними. Физически с ним все нормально, но если я ничего не предприму, примерно через неделю он умрет.

— А вы велите привязать его и выдайте сотню ударов плетью, доктор, — отозвался казначей из своей каюты, где он занимался счетами. — Когда в период между войнами я служил на торговом судне, которое ходило в Гвинею, так вот были негры, которых называли то ли вайды, то ли вайду, и которые мерли дюжинами в Золотом Треугольнике от одного лишь отчаяния, что их увезли из родных краев и от друзей. Многих мы спасли тем, что по утрам хлестали их кнутом. Но сохранить жизнь этому малому не станет актом милосердия, доктор. Все равно в конечном счете его задушат, свернут шею или выбросят за борт. Моряки могут смириться со многим, только не с Ионой. Он словно белая ворона, которую остальные заклюют насмерть. Или альбатрос. Поймайте альбатроса — сделать это легко с помощью линя — нарисуйте ему на груди красный крест, и его собратья вмиг разорвут его на части, не успеет пройти и склянки. Мы немало развлекались таким образом у мыса Доброй Надежды. Матросы ни за что не разрешат этому малому трапезовать вместе с ними, даже если наша миссия продлится полсотни лет. Правда ведь, мистер Диллон?

— Никогда, — произнес Джеймс. — Скажите мне, во имя господа, зачем он поступил на флот? Ведь он поступил добровольцем, а не был завербован насильно.

— Полагаю, ему надоело быть белой вороной, — сказал Стивен. — Но я не потеряю пациента из-за моряцких предрассудков. Надо поместить его туда, где его не будет преследовать их злоба. Если же он поправится, я сделаю его санитаром, он будет жить отдельно от остальных. Так что этот малый…

— Прошу прощения, сэр, капитан передает вам наилучшие пожелания, и не желаете ли взглянуть на нечто поразительно философское? — воскликнул Баббингтон, ворвавшись словно пушечное ядро.

После полумрака констапельской в ярком свете на палубе было почти невозможно ничего увидеть, но через прищуренные глаза Стивен с трудом различил старого ловца губок — высокого грека, стоявшего обнаженным в луже стекавшей с него воды около правого дрифта и с довольным видом державшего в руке кусок медной обшивки. Справа от него, сцепив руки за спиной, с торжествующим видом стоял Джек; слева — большая часть вахты. Матросы вытягивали шеи и наблюдали за происходящим. Грек вытянул кусок изъеденной медной обшивки чуть дальше и внимательно наблюдая за лицом Стивена, медленно перевернул. На другой стороне доктор увидел маленькую темную рыбку с присоской на затылке, прочно приклеившуюся к металлу.

— Прилипала! — воскликнул Стивен с чувством изумления и восторга, которого от него ожидали грек и Джек. — Ведро, сюда! Будьте осторожней с прилипалой, мой добрый ловец, славный ловец. О, какое это счастье — увидеть настоящую прилипалу!

Выдался штиль, и оба ловца губок — старый и молодой — соскребали с днища судна водоросли, замедлявшие ход «Софи». В прозрачной воде было видно, как они перемещались по натянутым вдоль судна тросам, к которым были привязаны сетки с ядрами, задерживая дыхание минуты на две. Иногда они ныряли под киль и всплывали с другого борта. Но только теперь старый ловец обнаружил своим зорким глазом их хитрого часто встречающегося врага, спрятавшегося под шпунтовым поясом обшивки.