Обри был чрезвычайно занят, однако после того как он проходил мимо часового у дверей каюты и оказывался в уединении, которое никто не смел нарушить, у него появлялась уйма времени для размышлений. Джек не растрачивал это время на пустяковые разговоры, на то, чтобы слушать игру на издающей дрожащие звуки немецкой флейте или обсуждать политику с моряками. «Я поговорю с ним, когда мы его подберем. Буду говорить в самых общих выражениях, о том, какое это утешение — иметь на борту верного друга, об этой особенности морской жизни, когда в один момент ты находишься в тесной кают-компании, где не вздохнуть — не то что сыграть джигу на скрипке, а в следующее мгновение ты, как отшельник, оказываешься в одиночестве, какого никогда прежде не знал.»

В минуты стресса у Джека Обри было две реакции: он становился или агрессивным, или любвеобильным — он всей душой стремился к мощному катарсису активных действий или занятий любовью. Он любил сражаться, любил и распутничать.

«Вполне понимаю тех командиров, которые берут с собой в море женщину, — размышлял он. — Помимо наслаждения, которое она доставляет, она становится еще и теплым, живым, любящим прибежищем… Покой. Как бы я хотел, чтобы в этой каюте была девушка», — добавил он после паузы.

Этот разброд в мыслях, эти сомнения одинокого человека, которого не желают понять, существовали лишь в пределах его каюты и прорывались только в исповедальных беседах с доктором. Однако внешний вид капитана «Софи» ничего такого не выдавал, а для того чтобы заметить, что зарождавшаяся дружба между ним и его лейтенантом внезапно оборвалась, нужен был чрезвычайно внимательный наблюдатель. А штурман стал именно таким наблюдателем. Хотя обожженное и заляпанное мазью лицо Джека какое-то время придавало ему на редкость безобразный вид, очевидная симпатия капитана к Джеймсу Диллону вызывала в Маршалле ревность. Кроме того, штурману угрожали в выражениях самых недвусмысленных, и он наблюдал за капитаном и лейтенантом с тоской и тревогой.

— Мистер Маршалл, — раздался из темноты голос Джека, и бедняга аж подпрыгнул на месте, словно у него над ухом разрядили пистолет. — Когда по вашим расчетам, мы достигнем земли?

— Часа через два, сэр, если ветер не изменится.

— Да, я тоже так подумал, — отозвался Джек, подняв глаза на паруса. — Полагаю, вы можете убрать один риф, а если вдруг ветер ослабнет еще немного, поставьте брамсели, словом, все что можно. И будьте так любезны, мистер Маршалл, как только обнаружите землю, позовите меня.

Менее чем через два часа, вновь появившись на палубе, справа по носу капитан увидел ломаную линию берега. Это была Испания. На одной линии с плехтом виднелась одинокая гора, которую англичане называли Яичным холмом, а следовательно, бухта, где они заправлялись водой, находилась прямо по курсу.

— Клянусь Господом, вы первоклассный навигатор, Маршалл, — сказал Джек, опуская подзорную трубу. — Вы достойны быть штурманом флагмана флота.

Однако требовалось еще не меньше часа, чтобы добраться до побережья. И когда момент, которого он с таким нетерпением ждал, оказался так реально близок, Джек обнаружил, насколько он взволнован, как много значит для него результат их экспедиции.

— Пришлите ко мне на корму моего шлюпочного старшину, — произнес он, возвращаясь в свою каюту, после того как полдюжины раз прошелся по палубе туда-сюда.

Баррет Бонден, шлюпочный старшина и старшина грот-марса, был необычно молод для своей должности. Это был славный, открытый юноша — с твердым характером, но не жестокий, жизнерадостный, полностью соответствовавший своему положению и, разумеется, превосходный моряк, с детства готовившийся к морской службе.

— Садись, Бонден, — произнес Джек подчеркнуто вежливо, поскольку собирался предложить ему место на квартердеке, не менее, и возможность достигнуть самой вершины морской иерархии.