— Беглый огонь! — скомандовал он, как только пушку подкатили к борту. — Орудия правого борта, приготовиться! Сержант Куинн, займитесь стрелками. Как только галера окажется прямо по траверзу, цельтесь в её каюту позади гребных банок, прямо туда вниз. Огонь открывайте по команде.

Вернувшись на квартердек, он перехватил взгляд Джеймса Диллона с закопченным от порохового дыма лицом. В нем он увидел если и не гнев или что-то ещё хуже, то, как минимум, острое несогласие.

— На брасы! — скомандовал он, мысленно отмахнувшись от остальных соображений на потом. — Мистер Маршалл, курс на кэт. — Он услышал стон разочарования команды — общий выдох недовольства, и скомандовал: — Руль на борт!

«Мы его застанем врасплох и зададим так, что он запомнит «Софи», — добавил он про себя, вставая прямо позади бронзовой 4-фунтовой пушки правого борта. На такой скорости «Софи» поворачивалась очень быстро. Джек присел и затаил дыхание, направив все внимание туда, где за сверкающей бронзой простиралась морская ширь. «Софи» всё поворачивалась и поворачивалась. Весла галеры взметнулись с бешеной скоростью, врезаясь в море, но было уже слишком поздно. За десятую долю секунды до того, как галера оказалась прямо по траверзу и прямо перед тем, как «Софи» достигла середины своего бокового качка вниз, он воскликнул: «Пли!» и «Софи» разрядила борт так же чётко, как на линейном корабле, вместе с каждым мушкетом на борту. Дым рассеялся, и грянуло «ура», так как в борту галеры зияла дыра, а по палубе в отчаянии испуганно носились мавры. В подзорную трубу Джек увидел сорванное с лафета ретирадное орудие и несколько тел на палубе. Но чуда не произошло: он не смог ни сбить руль, ни прилично продырявить её ниже ватерлинии. Он подумал, что больше проблем ожидать от неё не стоит, поэтому перевёл свое внимание с галеры на кэт.

— Ну, доктор — произнёс Джек, появившись на кубрике — Как вы тут поживаете?

— Терпимо, благодарю вас. Бой начался снова?

— О нет. Это был просто выстрел в сторону носа кэта. Галера скрылась за горизонтом на зюйд-зюйд-весте, а Диллон только что отправился на шлюпке, чтобы освободить норвежцев. Мавры вывесили белую рубаху и просят пощады. Проклятые ворюги!

— Рад слышать. Практически невозможно аккуратно зашить кому-нибудь рану под грохот орудий. Могу я взглянуть на ваше ухо?

— Там всего лишь слегка задело. Как ваши пациенты?

— Я полагаю, что могу поручиться за четверых или пятерых из них. У одного страшно изувечено бедро. Мне сказали, что его ранило обломком дерева. Неужели это правда?

— Да, это так. Большой кусок дуба с острыми краями, летящий по воздуху, может легко раскромсать вас на куски. И такое часто случается.

— …Вел он себя замечательно. Я залатал беднягу с ожогом. Вы знаете, прибойник фактически прошил его насквозь между верхними частями бицепса, едва не задев локтевой нерв. Но я ничем не могу помочь констапелю здесь внизу — только не с таким освещением.

— Констапель? А что случилось с констапелем? Я думал, вы его вылечили.

— Так и было. Я вылечил его от тяжелейшего случая запора, что я когда-либо имел честь видеть, вызванного злоупотреблением хинной коркой, которую он сам себе назначил. Но сейчас у него проникающая рана черепа, сэр, и я должен провести трепанацию. Вон он лежит, вы слышите характерный хрип? Думаю, до утра с ним ничего не случится. Но как только взойдет солнце, я должен буду снять с него крышку черепа с помощью моей небольшой пилы. Увидите мозг своего констапеля, мой дорогой сэр, — добавил он с улыбкой. — Или, по крайней мере, его dura mater.