Поначалу обед проходил довольно натянуто и официально, несмотря на освещение от великолепной византийской подвесной лампы из серебра, взятой Диллоном с турецкой галеры, и на то, что трапезу орошало необычайно отменное вино, поскольку Диллон был состоятельным, даже богатым по флотским меркам офицером. Все были неестественно сдержанны: Джеку пришлось задавать тон, так как он знал, что от него этого ожидают и это была его привилегия. Но эта почтительность, это внимание ко всему, что он скажет, требовало говорить то, что достойно того, чтобы ему внимали. А это утомительно для человека, привыкшего к обычному человеческому общению, с постоянным прерыванием собеседника, спорами и без придания всему особого значения. Здесь же все, что он произносил, было правильным, и вскоре от такой нагрузки его настроение начало падать. Маршалл и казначей Риккетс сидели молча, время от времени произнося «пожалуйста» и «спасибо», и жевали с отвратительной добросовестностью. Юный Моуэтт (тоже гость), разумеется, тоже молчал; Диллон вел разговор о пустяках, а Стивен Мэтьюрин был глубоко погружен в мечты. Этот меланхоличный обед спас поросенок. Отправившись в полёт в результате того, что вестовой запнулся из-за внезапного крена «Софи», поросёнок перелетел со своего блюда от двери констапельской прямо на колени Моуэтта. За этим последовал хохот и гам, и все снова стали самими собой на достаточно долгое время, чтобы Джеку удалось уловить подходящий момент, которого он дожидался с самого начала трапезы.

— Итак, джентльмены, — произнес он после того, как все выпили за здоровье короля, — у меня есть новости, которые, думаю, обрадуют вас, хотя я должен попросить прощения у мистера Диллона за то, что завел разговор о служебных делах за этим столом. Адмирал отправляет нас в самостоятельное крейсерство до самого мыса Нао. И мне удалось уговорить доктора Мэтьюрина остаться с нами, чтобы он смог сшить нас, если козни врагов короля разорвут нас на кусочки.

— Ура! Отлично! Это здорово! Вот это новость! Великолепно! Что вы говорите! — радостно закричали все практически одновременно. Они выглядели такими радостными, на их лицах было так много откровенного дружелюбия, что Стивен был крайне растроган.

— Лорд Кейт был в изумлении, когда я рассказал ему, — продолжал Джек. — Сказал, что сильно завидует нам, потому как даже на его флагмане нет доктора. Его удивлению не было предела, когда я рассказал ему о мозгах констапеля. Он потребовал подзорную трубу, чтобы взглянуть на мистера Дея, загоравшего на палубе, и лично написал приказ о назначении к нам доктора Мэтьюрина. Я ни разу не слышал, чтобы подобное когда-либо случалось на флоте.

Такого не слышал и никто из присутствующих. Приказ надо было обмыть. «Эй, Киллик, три бутылки портвейна — всем доверху». И пока доктор сидел, скромно опустив глаза на стол, все поднялись, пригибая головы, чтобы не удариться о бимсы, и запели:

Ура, ура, ура,

Ура, ура, ура,

Ура, ура, ура,

Ура!

— Тут есть только одна вещь, впрочем, для меня это не так важно, — сказал он, когда приказ прошел по рукам почтительных зрителей. — Это дурацкое повторение слова «хирург». «Настоящим назначаю вас хирургом… возлагаю на вас обязанности хирурга… с предоставлением вам жалованья и питания, какие обычно полагаются хирургу вышеупомянутого шлюпа».