|
Второй раз лорд Кейт встретил меня, когда я был пятым лейтенантом на «Ганнибале», а нашим первым лейтенантом был этот чёртов идиот Кэррол. Есть только одна вещь, которую я ненавижу больше, чем пребывание на берегу — находиться в подчинении чертова идиота, который ничего не соображает в морском деле. Он вел себя так отвратительно, так решительно отвратительно, перегибая палку с дисциплиной, что я был вынужден спросить его, не желает ли он встретиться со мной где-нибудь в другом месте. Именно это ему и было нужно: он бросился к капитану и заявил, будто бы я вызвал его на дуэль. Капитан Ньюман сказал, что это чепуха, но что я должен извиниться. Я не мог пойти на это, потому что извиняться мне было не за что, как видите, правда была на моей стороне. За это меня отправили в военный трибунал, где я предстал перед полудюжиной кэптенов и двумя адмиралами. Одним из адмиралов был лорд Кейт.
— Что же произошло? — Дерзость, меня официально обвинили в дерзости. Затем мы встретились и в третий раз, но не стану вдаваться в подробности, — произнёс Джек. — Любопытная вещь, — продолжал он, с удивлением выглядывая из кормового окна. — Чрезмерно любопытная вещь, но не может быть, чтобы существовало так много людей, которые являются чёртовыми идиотами и ничего не смыслят в морском деле, и при этом достигли бы командирского чина на королевском флоте. И все же получилось так, что я служил под началом по крайней мере двух таких типов. Я действительно решил, что на этот раз моя песенка спета: конец карьере, увы, бедный Борвик. Восемь месяцев я проторчал на берегу, мне было так же тоскливо, как и тому парню в пьесе. Каждый раз, когда у меня появлялась такая возможность, я отправлялся в город и ошивался в этой окаянной приемной Адмиралтейства. Я действительно решил, что моря мне больше не видать, и я проведу остаток жизни лейтенантом на половинном жаловании. Если бы не моя скрипка, охота на лис, в которой я участвовал, когда удавалось достать лошадь, то я бы, пожалуй, повесился. Полагаю, что в то Рождество я в последний раз видел Куини, если не считать одной встречи в Лондоне. — Она вам приходится теткой или кузиной? — Нет, нет. У нас вообще нет никаких родственных связей. Но мы, можно сказать, росли вместе. Точнее сказать, она меня вырастила. Я помню, что она всегда была взрослой девушкой, а не девочкой, хотя уверен, что между нами не более десяти лет разницы. Она такая славная и добрая. Они жили в Дэмплоу, в соседнем доме рядом с нашим, практически в нашем парке. После того как моя мама умерла, я проводил в их доме столько же времени, как в нашем. Даже больше, — добавил он задумчиво, разглядывая висячий компас, располагавшийся над его головой. — Вы знаете доктора Джонсона — автора словаря? — Разумеется, — воскликнул Стивен со странным выражением лица. — Самый порядочный, самый достойный из современников. Я не согласен ни с чем из того, что он заявляет, за исключением того, когда он говорит об Ирландии, но я его почитаю, а за его «Жизнь Дикаря» я его люблю. Более того, меньше недели назад я завидовал ему так, как никогда и никому. Как странно, что вы упомянули о нём сегодня. — Действительно странно, правда? Он был большим другом их семейства, пока их мать не сбежала и не вышла замуж за итальянца, паписта. Можете себе представить, как страшно расстроилась Куини оттого, что ее отчим папист. Правда, она ни разу его не видела. «Кто угодно, но только не папист», — говаривала она. «Я бы лучше тысячу раз выбрала Чёрного Фрэнка», — уверяла она. Итак, мы сожгли подряд тринадцать чучел в том году, это, должно быть, был то ли 83, то ли 84 год, вскоре после сражения у островов Всех Святых. После этого они надолго осели в Дэмплоу — я имею в виду девушек и их старую кузину. Милая Куини. Мне кажется, что я рассказывал про нее прежде, да? Она учила меня математике. |
