Следующим я купил длинный рулон материи, идеально подходящей для портянок. Это для лета. Купил и байковый рулон для зимы. Особо зимнего много не было, не сезон еще. Это через месяц надо сюда прибыть, а то и позже, но интересного было много, купил восемь новых галифе и три ношеных, десяток красноармейских шаровар, четыре гимнастерки и три командирских френча. Даже удалось найти стопку пилоток и две командирские фуражки, первые по весу продавали, но без красноармейских звезд. Одна фуражка была то ли артиллериста, то ли сапера, то ли танкиста, околышек у них одинаков по цвету, вторая чисто пехотная. Взял и летнее белье, двенадцать шинелей, пояса, у одного старика один сорокалитровый котел и два поменьше, двадцатилитровых. Еле доволок до повозки. Сапоги не брал, трофеев хватило, чтобы снарядить отряд, но нашел две пары валенок, их взял, просто на всякий случай.

Естественно, что покупал я чуть ли не каждый предмет у разных продавцов, просто подходил к ним не по одному разу и каждый раз брал что-то другое. Поэтому и набрался такой объем. Даже нашел у молодого паренька четыре солдатских котелка, два десятка мисок и восемь кружек. Ложки купил отдельно. Что было взял, больше не было.

Посуду я взял напоследок, где-то в час дня. Про девочку не забыл, и в одно из возвращений, когда пришел с полными руками, сунул ей узелок с пирожками. Когда я вернулся с двумя мешками — в обоих звенела посуда, — то спросил у девочки, укладывая мешки в повозку и прикрывая все сеном:

— Ты почему одна? Родители где?

— Папка воюет, мамку немцы увели позавчера, — всхлипнув, но с трудом сдержав слезы, ответила та.

— Почему увели, рассказывай, давай. Натворила что?

— Нет, она поварихой работала, а немцам сказали, что она военных кормила, и ее забрали, а я сбежала, — уже заплакала девчушка.

— Поварихой? — задумался я. — А где именно, в Доме РККА?

— Нет, у трактира.

— Так она что, в отделе НКВД работала? — понизив голос, спросил я.

Та тоже стрельнула глазами по сторонам и молча кивнула. Задумавшись на миг, припоминая, я прямо спросил:

— Твою маму Анной Михайловной зовут?

— Да, — вскинулась та. — Ты ее знаешь?

— Видел пару раз, борщ у нее королевский выходит… — постучав пальцами по борту повозки, пробормотал я, после чего осмотрел девчушку. Та снова откусила пирожок и медленно его пережевывала. — Ты где живешь? Приютить тебя есть кому?

Девочка молча покачала головой.

— Я у речки ночевала, а домой боюсь идти.

— Сейчас до твоего дома доедем, ты соберешь все вещи, свои и мамины, и мы погрузим их в повозку, там дальше решим, как твою маму выручать.

— Ты знаешь, где она? — на меня смотрели ясные детские глаза с такой надеждой, что стало не по себе.

— В комендатуре, скорее всего, они подобными делами занимаются. Я зайду к ним и попрошу твою маму отпустить.

— А они отпустят?

— Отпустят, я умею хорошо просить, — криво усмехнулся я и, осмотревшись, сказал: — Сиди на месте, мне еще кое-что купить надо, заодно еще пирожков возьму.

— Хорошо, — кивнула та более уверенно.

С вещами я закончил, факт, осталось продовольствие. Его лучше брать в другом месте, у немцев, но мне нужны были соль, сахар, табак и другие вещи. Соль я быстро нашел, но за мешок, практически весь имеющийся наличный запас, продавец запросил тройную цену. После недолгого торга сбив ее на четверть, мы ударили по рукам. Уплатить я уплатил, но до повозки он мешок сам нес.