— Врешь, — сказала Дежкина. — Слушай меня внимательно, гренадер. Либо ты мне все подчистую рассказываешь, либо…

— А чего это вы мне все угрожаете и угрожаете? Кто вы вообще такая, чтобы мне угрожать?

— Следователь городской прокуратуры. Одни ворованные шины лет на пять потянут. Не говоря уже об уклонении от службы в армии… Усекаешь?

Пучков сник и мрачно сообщил:

— Звонили мне… по телефону. Сказали: если что вякну, яйца оторвут. Мол, чтоб молчал и не рыпался. А я — что? Мне мои яйца дороже.

— Это верно — больше ничего ценного у тебя и нет. Кто звонил? Не представился?

— Как же, представятся они! Ждите! Сказали: будь умницей, паря, и молчи. И тогда все будет тип-топ. Я и молчал.

— Но ты хоть понимаешь, что Лена в опасности, что ты, как друг ее, должен был хоть что-то предпринять?

— Кто друг? Я? — удивился Пучков. — Вот еще! Да на фига она мне сдалась! Сама приходила и напрашивалась.

— Дерьмо! — неожиданно для себя выпалила Дежкина. — Какое же ты дерьмо!

— А вы не ругайтесь. Я не люблю, когда ругаются.

— Вот что. Ты сейчас пойдешь со мной. Покажешь, где я могу найти этого бомжа, о котором говорил. Носика!

— Никуда я не пойду. Скоро ночь.

— Пойдешь как миленький, — в голосе Клавдии зазвенел металл.

Вид у нее был столь угрожающим, что Пучков не решился больше хамить.

— А я — что? Я не отказываюсь. Чего вы на меня так наезжаете?

— Где его искать, Носика?

— Да кто его знает. Бродит по мусоркам…

— Пошли.

— У меня дежурство.

— Ничего, — сказала Дежкина, — приятель твой за тебя подежурит. А то ведь за лжесвидетельство и ему неприятности светят.

Возражений больше не было.

Четверг. 16.37–17.55

Клоков долго и внимательно изучал официально оформленный документ, где ему, особо важному свидетелю по делу Резо Долишвили, гарантируются неприкосновенность, охрана, а также немедленный вывоз за границу в одну из лучших клиник для проведения хирургической операции. В правом нижнем углу бумажного листа раскинулась яркая подпись генерального прокурора, в левом верхнем — гербовая печать и гриф: «Совершенно секретно».

— Можешь, когда хочешь, — перечитав документ с десяток раз, удовлетворенно произнес Павел. — Когда переброска?

— Завтра, чартерным рейсом из Шереметьево.

— Куда?

— Это выяснится в последнюю минуту. Вариантов множество — от Штатов до Люксембурга. Сам понимаешь, в целях твоей же безопасности.

Чубаристов всячески пытался скрыть свое внутреннее напряжение и немного «переигрывал», вел себя чересчур развязно. Но пребывавший в состоянии почти поросячьего восторга Клоков не заметил этого, всеми своими мыслями он был уже за кордоном, в светлой и просторной палате для выздоравливающих. Он представлял себе, как на автоматизированном инвалидном кресле будет выезжать в тенистый сад, примыкающий со всех сторон к клинике, катить по гравиевым дорожкам, дышать чистым, целебным воздухом, встречать закат на безлюдном берегу прозрачного озера.

Благостные мечтания оборвал требовательный голос Виктора:

— Мы остановились на том, как Рекрут и Долишвили прибыли в Москву. Что было дальше?

— Дальше? — рассеянно переспросил Павел. — Ах да… дальше. Поначалу их встретили не очень дружелюбно. Еще бы, вдруг появляются какие-то неизвестные чужаки, нагло выдвигают свои требования.