|
А о той, что за рекой.
Он пожал могучими плечами, отхлебывая коньяк.
— Да что о ней знать? Дикий край. Бандиты-хунхузы, маньчжуры ленивые, китайцы-кули. Мы оттуда чай возили, пока англичане все дело не испортили. Пустыня, одним словом.
Я молча достал из своего саквояжа и разложил на столике трофеи: ту самую английскую геологическую карту, которую мне все же вернул губернатор, и богато украшенные, но варварские ножны от меча-дао, снятые с одного из атаманов. Предметы выглядели чужеродно на фоне бархата и полированного дерева купе.
— Это не пустыня. Это — золотое дно. Которое прямо сейчас, пока мы тут чаи распиваем, уходит у нас из-под носа.
Используя эти предметы как наглядные пособия, я начал свой рассказ. Я говорил не как авантюрист, а как аналитик, излагая голые, жестокие факты.
— Власть цинского императора в Маньчжурии — фикция. Регион отдан на откуп продажным амбаням. Реальная власть — у атаманов хунхузов, которые разделили край на свои «удельные княжества». Политический вакуум.
Затем я развернул карту, указывая на английские надписи.
— Вот, смотрите. Это работа британских инженеров. Они уже там. Они не просто торгуют. Они составляют карты, ищут золото, серебро, уголь. Они вооружают хунхузов, превращая их в свою частную армию. Они готовятся забрать эту землю себе. Тихо, без объявления войны. — Но это не Китай, Василий Александрович. Это — бурлящий котел. Там живут остатки гордых маньчжуров, корейцы, монголы, эвенки. Если туда придут китайцы-ханьцы со своим упорством, они за сто лет превратят эту землю в еще одну китайскую провинцию. Они ассимилируют, задушат, уничтожат всех.
Мой голос стал жестче, в нем зазвучала сталь.
— Именно сейчас, пока Китай сотрясают восстания тайпинов и «факельщиков», пока власть Пекина слаба как никогда, у России есть уникальный шанс. Исторический шанс, который выпадает раз в столетие. Мы должны войти в Маньчжурию. Не как завоеватели. А как сила, несущая порядок. Мы уничтожим хунхузов. Мы защитим малые народы — маньчжуров, эвенков — от полного уничтожения. Мы дадим этой земле закон и развитие. Мы создадим там новую, русскую провинцию. Желтороссию. С русскими школами, русскими законами и русскими инженерами. И благодарные маньчжуры и монголы станут самыми верными подданными нашего Государя!
Я сделал паузу, глядя в ошеломленные глаза Кокорева.
— И главное, Василий Александрович… Главное, ради чего все это. Мы получим то, о чем мечтали все наши государи. Мы получим незамерзающий порт на Желтом море. И мы проведем к нему нашу железную дорогу. Прямо отсюда. Через всю Сибирь.
Кокорев слушал, затаив дыхание. На его лице отражалось потрясение. Это был уже не бизнес-проект. Это был геополитический манифест. Он, купец, привыкший мыслить категориями прибыли и оборота, вдруг увидел перспективу, измеряемую веками и империями. Он смотрел на меня не как на удачливого дельца, а как на государственного мужа масштаба Сперанского или Муравьева-Амурского.
— Господи… — выдохнул он, и его голос осип. — Желтороссия… Порт… Да ведь это же… это же война. Война с половиной мира. С Англией. С Китаем.
Я спокойно встретил его взгляд.
— Это не война. Это — строительство. Строительство Великой России. Вопрос только в одном, Василий Александрович. Мы будем это строить? Или отдадим на растерзание другим?
Вопрос повис в тишине купе, нарушаемой лишь мерным стуком колес. Кокорев, оправившись от первого потрясения, перешел от восторгов к трезвому анализу. Он медленно опустился на бархатный диван, и его лицо из восторженного стало серьезным и озабоченным.
— Эх, Владислав… — протянул он, глядя в окно на унылый, тающий снег. — Был бы сейчас при делах граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский — другое дело. |