|
В ее взгляде не было осуждения. Только глубокое, бесконечное сострадание и какая-то тихая, женская мудрость.
— Глупый, — прошептала она, и по ее щеке покатилась слеза. — Разве ты еще не понял? Я люблю тебя. Всего. С твоим таинственным прошлым, с твоими врагами, с твоими войнами. И… — ее голос дрогнул, — … и с твоим сыном.
Она взяла мое лицо в свои ладони.
— Он — часть тебя. Значит, теперь он — и мой сын. И я никогда, слышишь, Владислав, никогда не упрекну тебя этим. Он будет жить с нами. Как наш. Как наш родной.
Я смотрел на нее, не веря своим ушам. Я ожидал чего угодно — скандала, необходимости убеждать. Но не такого. Не такого полного, безоговорочного, мгновенного принятия.
Я притянул ее к себе, крепко, почти до боли, уткнулся лицом в ее волосы.
— Я теперь еще больше хочу ехать с тобой в Сибирь, — прошептала она, крепко обнимая меня. — Скорее. Я хочу увидеть… я хочу увидеть нашего мальчика.
Теперь мы были не просто мужем и женой, повенчанными в храме. Мы были семьей.
Я проснулся от серого петербургского рассвета, пробивавшегося сквозь щели в тяжелых бархатных портьерах.
Рядом, прижавшись ко мне, безмятежно спала Ольга. Я смотрел на ее лицо, такое умиротворенное в слабом утреннем свете, и понимал, что вчерашняя тяжелая исповедь окончательно сняла последний камень с моей души.
Я осторожно, чтобы не разбудить ее, высвободился из теплых объятий и подошел к окну. Накинул халат. Петербург еще спал, окутанный влажной дымкой. Я смотрел на далекие темные шпили и дымные крыши, и мысли мои, отдохнувшие и ясные, снова устремились к великим проектам: Бодайбо, железная дорога, Маньчжурия.
Шелест шелка. Ольга проснулась и, поеживаясь, подошла ко мне, обняв со спины.
— О чем ты думаешь так рано, мой строитель Империй?
Я рассмеялся, повернулся и поцеловал ее.
— О том, что в Сибири сейчас, наверное, уже вовсю идет работа.
В этот самый момент идиллию разорвал стук в дверь.
Это был не деликатный стук гостиничного лакея, спрашивающего о завтраке. Это был громкий, требовательный, официальный удар — три резких, властных удара, не терпящих промедления.
Идиллия мгновенно разбилась. Ольга испуганно вздрогнула и прижала руку к губам.
— Кто это?
Я тут же помрачнел. Весь утренний покой слетел с меня, как шелуха. Инстинкты воина, каторжника, беглеца проснулись мгновенно.
— Не знаю, — сказал я ровно. — Одевайся.
Рука сама нырнула под подушку и легла на холодную, знакомую рукоять «Лефоше». Только убедившись, что он на месте, я громко спросил: «Кто там?» — и пошел открывать.
Я распахнул дверь.
На пороге стоял флигель-адъютант Его Величества. Высокий, молодой офицер в ослепительном парадном мундире, с золотыми аксельбантами, сияющий, как начищенный самовар. Его присутствие здесь, в коридоре гостиницы, было абсолютно нереальным.
За ним, в полумраке коридора, темными тенями маячили еще двое. Я узнал их сразу. Полковник Липранди. И еще один, незнакомый мне высокий жандармский чин. И вид у Липранди был… напряженный. Даже встревоженный. Он не был здесь хозяином положения.
Адъютант, чеканя слова, не вошел. Он говорил с порога, и его голос был звенящим и официальным. Он не спрашивал. Он объявлял волю.
— Господин Тарановский?
— Я, — ответил я, чувствуя, как холодеет внутри.
— По Высочайшему повелению, Вам надлежит явиться завтра утром, в девять часов, в Зимний дворец.
Я стоял ошеломленный. Зимний дворец. В девять утра. Это не министерство. Это — даже не Великий князь! Это — сам Император.
Я постарался, чтобы мой голос не дрогнул.
— По какому делу, позвольте узнать?
Адъютант окинул меня ледяным, оценивающим взглядом. |