Изменить размер шрифта - +
В ее взгляде не было осуждения. Только глубокое, бесконечное сострадание и какая-то тихая, женская мудрость.

— Глупый, — прошептала она, и по ее щеке покатилась слеза. — Разве ты еще не понял? Я люблю тебя. Всего. С твоим таинственным прошлым, с твоими врагами, с твоими войнами. И… — ее голос дрогнул, — … и с твоим сыном.

Она взяла мое лицо в свои ладони.

— Он — часть тебя. Значит, теперь он — и мой сын. И я никогда, слышишь, Владислав, никогда не упрекну тебя этим. Он будет жить с нами. Как наш. Как наш родной.

Я смотрел на нее, не веря своим ушам. Я ожидал чего угодно — скандала, необходимости убеждать. Но не такого. Не такого полного, безоговорочного, мгновенного принятия.

Я притянул ее к себе, крепко, почти до боли, уткнулся лицом в ее волосы.

— Я теперь еще больше хочу ехать с тобой в Сибирь, — прошептала она, крепко обнимая меня. — Скорее. Я хочу увидеть… я хочу увидеть нашего мальчика.

Теперь мы были не просто мужем и женой, повенчанными в храме. Мы были семьей.

Я проснулся от серого петербургского рассвета, пробивавшегося сквозь щели в тяжелых бархатных портьерах.

Рядом, прижавшись ко мне, безмятежно спала Ольга. Я смотрел на ее лицо, такое умиротворенное в слабом утреннем свете, и понимал, что вчерашняя тяжелая исповедь окончательно сняла последний камень с моей души.

Я осторожно, чтобы не разбудить ее, высвободился из теплых объятий и подошел к окну. Накинул халат. Петербург еще спал, окутанный влажной дымкой. Я смотрел на далекие темные шпили и дымные крыши, и мысли мои, отдохнувшие и ясные, снова устремились к великим проектам: Бодайбо, железная дорога, Маньчжурия.

Шелест шелка. Ольга проснулась и, поеживаясь, подошла ко мне, обняв со спины.

— О чем ты думаешь так рано, мой строитель Империй?

Я рассмеялся, повернулся и поцеловал ее.

— О том, что в Сибири сейчас, наверное, уже вовсю идет работа.

В этот самый момент идиллию разорвал стук в дверь.

Это был не деликатный стук гостиничного лакея, спрашивающего о завтраке. Это был громкий, требовательный, официальный удар — три резких, властных удара, не терпящих промедления.

Идиллия мгновенно разбилась. Ольга испуганно вздрогнула и прижала руку к губам.

— Кто это?

Я тут же помрачнел. Весь утренний покой слетел с меня, как шелуха. Инстинкты воина, каторжника, беглеца проснулись мгновенно.

— Не знаю, — сказал я ровно. — Одевайся.

Рука сама нырнула под подушку и легла на холодную, знакомую рукоять «Лефоше». Только убедившись, что он на месте, я громко спросил: «Кто там?» — и пошел открывать.

Я распахнул дверь.

На пороге стоял флигель-адъютант Его Величества. Высокий, молодой офицер в ослепительном парадном мундире, с золотыми аксельбантами, сияющий, как начищенный самовар. Его присутствие здесь, в коридоре гостиницы, было абсолютно нереальным.

За ним, в полумраке коридора, темными тенями маячили еще двое. Я узнал их сразу. Полковник Липранди. И еще один, незнакомый мне высокий жандармский чин. И вид у Липранди был… напряженный. Даже встревоженный. Он не был здесь хозяином положения.

Адъютант, чеканя слова, не вошел. Он говорил с порога, и его голос был звенящим и официальным. Он не спрашивал. Он объявлял волю.

— Господин Тарановский?

— Я, — ответил я, чувствуя, как холодеет внутри.

— По Высочайшему повелению, Вам надлежит явиться завтра утром, в девять часов, в Зимний дворец.

Я стоял ошеломленный. Зимний дворец. В девять утра. Это не министерство. Это — даже не Великий князь! Это — сам Император.

Я постарался, чтобы мой голос не дрогнул.

— По какому делу, позвольте узнать?

Адъютант окинул меня ледяным, оценивающим взглядом.

Быстрый переход