— Исай, давай с охранниками к моему дому! На меня было покушение! Сообщи Аристарху!

Полнотелая женщина с сединой в волосах и родинкой на подбородке в просторной вязаной кофте и такой же просторной юбке, консьержка, испуганно охала, помогая Леше снимать с раненного плеча Глеба пиджак и окровавленную рубаху. Достала аптечку:

— Ничего тут нет, ой, ничего нет в этой аптечке! — суетливо задвигалась и закудахтала, как курица наседка, на все помещение. — Бинта нет. Куда же он подевался? Все было. Все было. А теперь нет. Всегда так. Когда что-то нужно, никогда не найдешь. Ну что за люди. Ну что за люди! — охала она, непонятно, кого имея в виду. — Да кто это по вам стрелял? Да как же это можно стрелять в живого человека? Как можно убивать? Это же убийцы какие-то.

С трудом под скрип зубов Глеба, наконец, стащили с его плеч простреленный пиджак и окровавленную рубаху. Корозов, морщась от боли, раздраженно выдохнул:

— Разорвите ее вместо бинта!

Замерев в нерешительности, консьержка всплеснула руками:

— Разорвать рубаху? Так ведь новая. Ой, да о чем я? — видя, как охранник расправляется с рубахой, закачала головой. — Что я говорю? Что я говорю? У вас все плечо в крови. Вас хотели убить. За что вас хотели убить? Зачем? — спрашивала с захлебом.

Что можно было ответить ей? Корозов и сам хотел бы узнать ответ на этот вопрос. Мозг кипел.

Оставив Корозова в белой окровавленной майке, разорвав ткань рубахи на полосы, Леша протянул их консьержке:

— Ты, мать, не суетись, перевязывай! — посоветовал. И Корозову — Надо бы Николе помочь, Глеб. Похоже, он стрелка прижучил, а тот огрызается!

— Иди! — махнул здоровой рукой Глеб, смотря, как женщина неумело пытается приспособиться перевязать рану. — Будь осторожнее! Надо взять живым!

— Я в полицию позвонила, когда стрельба началась, — торопливо сообщила консьержка, накладывая на рану полоску ткани.

Мотнув головой, охранник пробормотал:

— Молодец, мать, что позвонила, правильно живешь! И впредь действуй так же! Значит, скоро полиция сюда прибудет. А я побегу к Николе! — он крутанулся на месте, выхватил из-за пояса травмат и выскочил за дверь.

— А как же иначе? — округлив глаза, послала ему вдогон женщина. — Ведь в людей стреляют! Вот, человека чуть не убили, — заглянула в глаза Корозову. — Я работаю здесь недавно, но про тебя уже слыхала, Глеб. Сменщица рассказывала кое-что. Беспокойный ты человек, Глеб. Видный, солидный, но беспокойный. Жене с тобой, видать, не сладкое житье. А и впрямь, какой женщине понравится, когда вот так все происходит? — на минуту она умолкла, завязывая узел на плече, потом продолжила. — Я знаю твою жену Ольгу. Красивая она у тебя. Пожалел бы хоть ее, Глеб. Надо ей сообщить. Она ж ничего не ведает. Отправила тебя на работу целехоньким, и вот нате вам подарочек ей такой приготовил. Слава богу, что хоть так все обошлось, — потрогала руками повязку, не ахти, конечно, какая, сноровки медицинской нет, но все-таки более-менее. Отошла к столу и опустилась на стул.

На ее слова Корозов ничего не ответил. Консьержка была права. Что можно сказать? Он никогда не хотел бы расстраивать Ольгу, но так получалось. Так складывалось, что нередко оказывался в сложных обстоятельствах не по своей вине. И, к сожалению, Ольгу тоже не обходило это стороной.