— Что? — Норм удивленно смотрит на свои руки, словно ожидает увидеть в них «Заппит».

Келли спрашивает сестру Ренье, но та не считает нужным измерить Хартсфилду давление.

— Уровень кислорода низковатый, — говорит он.

Мэвис задумывается, потом говорит:

— Да и хуй с ним!

И все выходят.

В Шугар-Хайтс, самом шикарной районе города, старый «шеви-малибу» с пятнами грунтовки подползает к закрытым воротам на Лилак-драйв. На их решетке причудливо выкованы те же инициалы, которые не смогла вспомнить Барбара Робинсон: «ФБ». Z-Мальчик выходит из-за руля, его старая куртка (разорванные места на спине и на левом рукаве тщательно заклеены маскировочной лентой) болтается на нем. Он набирает код на клавиатуре — и ворота начинают открываться. Мужчина снова садится в машину, засовывает руку под сиденье и достает две вещи. Первая из них — пластиковая бутылка из-под содовой со срезанным горлышком, набита стекловатой. Вторая — револьвер 32-го калибра. Z-Мальчик вставляет дуло оружия в самодельный глушитель — еще одно изобретение Брейди Хартсфилда — и кладет эту конструкцию на колени. Свободной рукой заводит «малибу» на гладкую подъездную дорожку, которая аккуратно заворачивает к крыльцу.

Впереди от движения загораются фонари.

Железные ворота позади тихонько закрываются.

Библиотечный Эл

Брейди долго не раздумывал, чтобы понять: его время как физического существа практически закончилось. Он родился глупым, но таким оставался недолго, как говорят в народе.

Да, есть физиотерапия — доктор Бэбино ее прописал, и Брейди не мог сопротивляться, — но ее возможности ограничены. В конце концов, он смог протащиться футов тридцать по коридору, который некоторые пациенты прозвали пыточным шоссе, — но только с помощью координатора-педагога Урсулы Гейбер, мужиковатой фашистки с лесбийскими манерами, которая этим руководила.

— Еще шаг, мистер Хартсфилд, — произносила Гейбер, а когда он через силу делал этот шаг, эта сука требовала от него следующий шаг, и следующий. Когда Брейди в конце концов, позволялось рухнуть в кресло, он дрожал и был мокрый от пота. При этом он любил представлять себе, как запихивает Гейбер в одно место пропитанные бензином тряпки и поджигает их.

— Молодец! — восклицала она тем временем. — Хорошо поработали, мистер Хартсфилд!

Он удосуживался пробормотать что-то отдаленно похожее на «спасибо», а она оглядывалось вокруг, гордо улыбаясь всем, кто оказывался поблизости. Взгляните! Моя ручная обезьяна может говорить!

Он мог говорить (больше и лучше, чем они думали) и мог протащиться десять ярдов по пыточному шоссе. В лучшие дни мог есть заварной крем и не очень при этом заляпаться. Но он не мог одеться, завязать шнурки, подтереться, даже не мог воспользоваться пультом (таким похожим на «Изделие 1» и «Изделие 2» из старых добрых времен) и смотреть телевизор. Взять его он мог, но моторики для нажатия на маленькие кнопочки ему не хватало. Если он и мог включить его с пульта, то, в конце концов, все заканчивалось тем, что он смотрел на пустой экран с надписью «Нет сигнала». Это его злило — в начале 2012 года его злило абсолютно все, — но он очень старался этого не показывать. Злые люди имеют причины для злости, потому что могут думать, а у овоща нет причин ни для чего.

Иногда забегали юристы из окружной прокуратуры.