— Это ты здесь живёшь, что ли? — поинтересовался Синицын, войдя следом за мной в каморку в полуподвале.

— Дверь прикрой.

— Ага.

Железная дверь со скрипом захлопнулась, проскрежетала задвижка, загромыхала банка с засохшим герметиком, на которую Шура налетел, пробуя развернуться.

— А, чёрт! Гадство какое…

— Не чертыхайся, — засмеялся я, усаживаясь на лавку. — Лучше давай, рассказывай, что там у вас, чего нового?

— Да ничего особенно нового нету. Всё по-старому, — проворчал Синицын, морщась и потирая ушибленную коленку. — На исткапе лютуют, по матану с пределов на производные перешли, химия — полная хрень, зачем она только нужна…

Присев на соседнюю лавочку, он аккуратно поставил рядом портфель и принялся рассказывать институтские новости. Он рассказывал их со всеми подробностями, не торопясь, словно на лекции в клубе для специально интересующихся.

Я слушал его с удовольствием.

Вот вроде бы ерунда, обычные разговоры, а ведь на самом деле это целый кусок жизни, от которого меня оторвали насильно и куда мне пока хода нет, но так хочется, что прямо сейчас побежал бы туда решать самые тупые задачки и слушать самых занудных лекторов. Что ни говори, а есть в советском студенчестве какая-то особая магия. Пусть на железной дороге тоже неплохо и зарабатываешь ого-го, и снабжение по категориям оборонки, но, чёрт побери, как же мне не хватает сейчас той лихой бесшабашности и уверенности, что на последний оставшийся от стипендии рубль сумеешь-таки объять необъятное…

— Так вот, по поводу денег…

— А? Что? Каких денег?

Задумавшись, я как-то вдруг пропустил последние фразы приятеля.

— Я говорю, деньги меня просили тебе передать, — Шурик открыл портфель и достал из него перетянутую резинкой пачку купюр. — Вот. Тут и стипуха твоя за ноябрь и то, что тебе Кривошапкин должен отдать был.

У меня засосало под ложечкой.

— Кто?!

— Что кто? — не понял Синицын.

— Я спрашиваю, кто просил передать мне деньги?

— Ну-у, во-первых, Олег Денько. Он стипендию за тебя получил, спрашивал у всех, куда её деть. Я и сказал, что пусть у меня полежит… А что, не надо было?

— А что во-вторых? — проигнорировал я вопрос.

— А во-вторых, мне на последней войне Кривошапкин сказал задержаться. Ну, я думал, что это насчёт тетрадей, я же в группе секретчик. А оказалось, вот, — приятель кивнул на деньги. — Он сказал, что ты в лотерею выиграл, но деньги сам получить не мог, потому что до восемнадцати лет большие суммы на руки не дают. Вот он и получил за тебя, ты же сам об этом просил, разве нет?

Я мысленно выдохнул.

«Эх, Шурик, Шурик… Развели тебя товарищи офицеры, как маленького. Но да чего уж теперь… Ладно. Будем надеяться, что прямо сейчас меня брать не будут…»

— Сколько здесь?

— Я не считал.

«Ваще молодец».

На подсчёт денег ушло полминуты.

— Четыре тысячи пятьдесят пять рублей. Отлично.

Я сложил купюры обратно в пачку, потом вынул из-за пазухи «песенник» и посмотрел на Синицына.

— Чего? — поёжился он под моим пристальным взглядом.

— Читай, — раскрыл я тетрадку и сунул ему под нос…

Понедельник.